В следующие пару недель я вижусь с Арушем намного чаще. Он приходит к нам в гости, и мы вместе делаем уроки, или катаемся на велосипедах, или ходим к нему в гости и играем в видеоигры, а он продолжает говорить, что ему нравятся мои сложные вопросы и то, как устроен мой ум. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал всю правду.

Позже, ясным октябрьским днём, я снова встречаюсь с бабушкой, и мы отправляемся на прогулку. Бабушка с улыбкой сжимает мою руку, и тут мы замечаем витрину книжного магазина. Это кирпичное здание с высокими окнами. Наше любимое место в городе.

– Не ссорьтесь, – говорит мама, отъезжая от тротуара.

Через час мама вернётся с сумкой, полной продуктов, а мы с бабушкой накупим гору книг. Ну ладно, может быть, не гору, потому что книги стоят немало, и, наверное, у меня хватит денег только на одну, но в любом случае, пока я буду решать, какую выбрать, у меня в руках окажется приличная стопка.

Сегодня на мне новые кроссовки. Точнее, новые они только для меня. Оказалось, что мама Аруша носит обувь маленького размера, а у меня, наоборот, размер довольно большой для моего возраста. Поэтому её кроссовки, которые она хотела отдать, оказались мне впору. Не знаю, как она узнала, что мне нужны новые ботинки, но спрашивать об этом было бы невежливо. И теперь я хожу в новых кроссовках без дырок на пальцах. Пока.

Сначала я иду за бабушкой вдоль полок, и кончики наших пальцев скользят по корешкам книг, как по клавишам пианино. Как будто, прикасаясь к ним, я могу каким-то образом пропустить сквозь себя их сюжеты, слова и силу.

Через минуту я перехожу к книгам для школьников. Интересно, есть среди них что-нибудь о других детях, которым снятся Творцы Страха, а когда они просыпаются, то видят людей с пустыми глазами и похищенными душами? Я нахожу книгу о мальчике, у которого под окном спальни росло гигантское дерево, и по ночам оно превращалось в монстра и рассказывало ему сказки. Звучит многообещающе, хотя и не совсем похоже на сказки, которые мне рассказывает Творец Страха.

Но, возможно, я просто ищу не в том отделе. Я роюсь в книгах по психологии и самопомощи, листаю произведения о тревожности, о мечтах, о «десяти способах обрести уверенность в себе». И ни одна из них не похожа на то, что мне нужно. Ни в одной из них не даётся объяснение, почему я вижу то, что вижу, или как заставить Творца Страха убраться далеко-далеко, туда, откуда он вышел, прежде чем я разрешила ему преодолеть барьер между нашим миром и его.

Затем, словно магниты, которые медленно притягиваются друг к другу, мы с бабушкой снова встречаемся в отделе с поэзией. Я замечаю, что бормочу себе под нос несколько своих любимых строчек из её стихов. Я смотрю на мудрые морщинки вокруг бабушкиных глаз. Может быть, она именно тот человек, с которым мне стоит поговорить. Может быть, она знает ответ на вопрос: как прогнать Творца Страха? Если я расскажу ей, пропадут ли после нашего разговора пустые белые глаза и рука под кроватью? Или это просто усилит его власть над реальным миром?

– Что ты нашла? – спрашивает бабушка.

Я показываю ей книгу о древесном монстре.

– Как ты думаешь, монстры существуют? – тихо спрашиваю я.

Я много раз говорила с ней о монстрах, но никогда не задавала ей этот вопрос. Бабушка задумчиво закрывает книгу, которую взяла с полки.

– Хм, – произносит она. – Не знаю. Может, и существуют. Но я точно знаю, что сражаться с монстрами вполне реально.

Я не совсем понимаю, что означает её ответ, но мне нравится то, как прозвучали эти слова. И её стихи тоже. И ещё меня радует, что она не сказала прямо, что не верит в монстров. Что бы я тогда делала? Это означало бы, что всё: ночные кошмары, Творец Страха, пустые глаза, даже Сад, – всего лишь плоды моего воображения, что я схожу с ума. Тогда мне бы не оставалось ничего, кроме как скатиться по золотой спирали в бесконечный ужас.

– А у тебя что за книга? – спрашиваю я в ответ.

Бабушка открывает страницу, на которой остановилась. На одной стороне фотография, на которой трое юношей в костюмах и шляпах стоят на фоне деревенского пейзажа и смотрят в кадр. А на другой – стихотворение.

– Я рассказывала тебе об экфрастической поэзии? – спрашивает бабушка.

Я отрицательно качаю головой.

– В основе экфрастических стихов лежит чьё-то произведение искусства, например картина, скульптура или фотография, вроде этой. Вот, собственно, и всё, и ты можешь написать о чём угодно. Это просто стихотворения, в которых описывается произведение искусства и то, что мы чувствуем, глядя на него. Затем нужно дать стихотворению то же название, что и произведению искусства, о котором написано, и вуаля – получается экфрастическое произведение.

Экфрастическая поэзия… Я прокручиваю новое слово у себя в голове. Если бы человека можно было назвать экфрастическим, наверное, он был бы немного нервным, вспыльчивым и азартным. Я думаю о чёрно-жёлто-синей картине Ван Гога на плакате, который висит над бабушкиным креслом. На переднем плане этой картины возвышается чёрное очертание кипариса, который наверняка знает, каково это – пытаться увидеть мир сквозь призму всех кошмаров, которые наводит на тебя Творец Страха. Я смотрю на подсолнухи на обложке своего блокнота, на каждый лепесток, плотно прилегающий к сердцевине, чтобы придать цветку яркость. Интересно, как выразить словами, какие чувства вызывают у меня эти картины?

– Получается, можно превратить много-много весёлых картин в жуткие стихи, – вслух размышляю я.

Бабушка кивает.

– Разумеется. И наоборот: жуткие картины можно превратить в весёлые стихи.