Надя шла к кабинету Максима с планшетом и папкой документов. День был серым — июньское небо затянуло плотными облаками, собирался дождь, но это не испортило настроение Нади. Она постучала, не дождалась ответа и всё равно вошла — так было проще, чем стоять и ждать, пока он оторвётся от своих мыслей.

Максим сидел за столом, смотрел в монитор, но взгляд у него был рассеянным — он словно не работал, а прокручивал в голове тяжелые мысли. Перед ним на столе лежали бумаги, но они выглядели нетронутыми — никто к ним не прикасался, никто не читал, никто не подписывал. Ручка валялась сбоку, откатившись к краю, как будто он отбросил её в раздражении и не захотел поднимать.Увидев Надю, он не поздоровался, не спросил, зачем пришла. Просто кивнул, и этот кивок был настолько механическим, что она сразу поняла: он не в себе.

— Я принесла план на следующую неделю, — сказала Надя, подходя к столу и кладя папку на единственное свободное место. — И статистику.

Она уже хотела уйти, повернулась к двери, положила руку на планшет, прижатый к груди, как вдруг услышала его голос.

— Надя, — сказал он. — Посиди.

Она замерла. Он никогда не просил её остаться. Никогда. Все их разговоры были либо деловыми, либо случайными — в коридоре, в кухне, на парковке. Это было что-то новое.

Она села на стул напротив, положила планшет на колени и сложила руки поверх него, чтобы не теребить край блузки. Максим молчал несколько секунд, смотрел в стол — на свои руки, на бумаги, которые так и не прочитал, на ручку, откатившуюся к краю.Потом заговорил тихим, сдавленным голосом, без привычной стальной нотки, без той уверенности, которая обычно сквозила в каждом его слове.

— Таня подала на опеку. Документы уже в суде.

Надя не удивилась, но слышать это от него, видеть, как он это говорит, как его пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют — это было больно.

— Говорит, что я не уделяю дочери время, что работаю двадцать четыре на семь, что психологически нестабилен, — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, почти злой, с горечью, которую он не пытался скрыть. — Она хочет отсудить Веру. Но она не любит её. Таня хочет денег и знает, что я отдам ей всё, лишь бы сохранить дочь.

Он замолчал. Надя видела, как он сжал челюсть, как желваки заходили на скулах, как напряглись плечи под тканью пиджака. Он злился на то, что не может это контролировать. Она знала это чувство. Сама жила с ним последние недели.

— И что вы будете делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, не выдавая того, что творилось внутри.

— Бороться, — сказал он коротко. Потом помолчал и добавил тише, почти шёпотом. — Но если суд встанет на её сторону… я не знаю. Она увезёт её и…

Он не договорил. Не нужно было. Надя видела, как он смотрит в пустоту, как его глаза теряют фокус, как он проваливается куда-то внутрь себя, туда, где, наверное, прокручивает все возможные варианты и не находит ни одного хорошего.Она смотрела на него и думала о том, что этот человек, который всегда казался ей скалой, который не прогибался под ударами и требовал того же от других, сейчас сидел перед ней абсолютно уязвимым.

У неё внутри всё перевернулось. Не от жалости — жалость была бы унизительной для него. От того, что она вдруг увидела его не начальником, не циником, а обычным, разбитым человеком. Который боится и не спит ночами. Который делает всё, что в его силах, и понимает, что этого может не хватить.

Она помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями, чувствуя, как в горле встаёт ком, который она с трудом проглатывает.

— Я не юрист, Максим Андреевич, — сказала она наконец. — Но я психолог. Могу написать характеристику для суда — что вы хороший отец. Потому что это правда.

Он поднял голову и посмотрел на неё с искренней, обезоруживающей благодарностью. Надя заметила, что он всё ещё немного растерян, как будто не ожидал, что кто-то предложит помощь просто так, без выгоды, без скрытого смысла.

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула, не доверяя голосу. Посидела ещё несколько секунд, глядя на свои руки, сжимающие планшет. Потом взяла себя в руки — нужно было перейти к тому, зачем она пришла.

— Максим Андреевич, я понимаю, что сейчас вам не до рабочих вопросов. Но если мы хотим, чтобы компания прошла тендер, а у меня были результаты, мне нужно ваше полное включение.

Он поднял бровь и кивнул.

— Что я должен сделать?

— Мои мероприятия должны быть обязательными, — сказала Надя, чувствуя, как возвращается почва под ногами, как голос становится твёрже, увереннее. — Не "приходите, если хотите", а "приходите, потому что это часть работы". Я не могу тратить время на уговоры. И я не могу ждать, пока Галина Петровна будет согласовывать каждую мелочь. У меня контракт на полгода, и время идёт.

— Я дам ей распоряжение. Утверждать любое удобное для тебя время. И напишу в отделы — посещение твоих мероприятий обязательно.

Надя выдохнула. Это не решит все проблемы, но существенно облегчит ей жизнь.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответил он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на тень прежнего Максима — сухого, делового, немного циничного. — Это моя работа.

Она встала, взяла планшет и направилась к выходу. У двери остановилась на секунду, чувствуя на себе его взгляд, и обернулась.

Он сидел за столом, смотрел на неё, и в его глазах не было той холодной отстранённости, которая обычно его отличала. Что-то дрогнуло. И это "что-то" Надя не решалась назвать.

Она не знала, что делать — улыбнуться, кивнуть, сказать что-то ещё — поэтому не сказала ничего. Просто вышла и закрыла дверь.

В коридоре она прошла несколько шагов, остановилась у окна и посмотрела на серое небо. Внутри всё дрожало. Она постояла ещё минуту, глядя в окно, на облака, которые не спеша плыли куда-то на запад, и думала о том, что последние дни изменили то, что было между ними.Она закрыла глаза на секунду — и мысленно захлопнула дверь. Всё. Минута слабости закончилась. Она не будет прокручивать в голове его взгляд, не будет перебирать его слова, не будет думать о том, как он сжал челюсть, когда говорил о дочери.

Потом Надя выдохнула, поправила волосы и пошла к себе. Работать. Потому что работа — единственное, что она могла контролировать. А всё остальное… остальное пусть идёт своим чередом.