Звук резкий и требовательный.

Солнце уже высоко — яркие лучи пробиваются сквозь лёгкие занавески, слепят глаза.

— Айла ханым? — голос Лейлы звучит настойчиво. — Завтрак через полчаса. Дерья ханым не любит опозданий. — говорит она на ломанном русском.

Вскакиваю с постели, сердце колотится. Первое утро, и я уже нарушаю какие-то правила, о которых даже не знала.

— Я... я сейчас, — откликаюсь хриплым со сна голосом.

— На кресле ваша одежда для завтрака, — добавляет Лейла и удаляется.

Одежда для завтрака? Я подхожу к креслу и вижу то самое аккуратно разложенное платье цвета морской волны, из новых. Рядом — бежевые туфли на низком каблуке и даже украшения: тонкая золотая цепочка и серьги-капельки.

Они что, будут каждое утро выбирать, что мне носить?

Хочется надеть своё, простое и привычное, но что-то подсказывает: это будет воспринято как вызов. А мне нужно продержаться год, не создавая конфликтов.

Быстрый душ, минимум макияжа. Платье садится идеально, словно сшито на заказ. В зеркале отражается элегантная незнакомка — не учительница начальных классов из спального района Москвы, а... кто? Содержанка богатого турка?

Я отгоняю эти мысли и выхожу из комнаты.

Лейла уже ждёт в коридоре. Она окидывает меня оценивающим взглядом, кивает и жестом приглашает следовать за ней.

— Айла ханым, — говорит она, пока мы спускаемся по мраморной лестнице. — Я объясню правила. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в восемь вечера. Опаздывать нельзя. С Мерьем занятия утром и после обеда. Территорию покидать нельзя без разрешения Дениза бея. Во вторник и четверг — уроки турецкого языка. Вопросы?

Десятки вопросов роятся в голове, но я качаю головой. Лейла приводит меня в залитую солнцем столовую с видом на сад. За длинным столом восседает Дерья ханым в строгом чёрном платье. Рядом с ней стоит Фатма. Больше никого.

— Доброе утро, — говорю я.

Дерья ханым поднимает на меня холодный взгляд. Несколько секунд изучает, словно оценивая товар, затем кивает на стул напротив.

— Садитесь.

Сажусь, спина прямая, руки на коленях. Фатма наливает мне чай из серебряного чайника. На столе — свежая выпечка, сыры, оливки, мёд. Всё выглядит восхитительно, но кусок в горло не лезет.

— Мой сын, — начинает Дерья ханым без предисловий, — имеет свои... слабости. Я не одобряю его выбор, но раз вы уже здесь, выслушайте меня внимательно.

Она делает паузу, отпивает чай.

— Вы здесь только для Мерьем. Не стройте иллюзий. Не воображайте себя частью этой семьи. Вы — наёмная работница, не больше. Одежду потом сможете забрать с собой, но украшения придётся оставить. Всё это выдали для вас ради нашего статуса.

Каждое слово как пощёчина, но я молчу.

— Три няни до вас уже совершили ошибку, думая иначе, Ольга, — продолжает она, делая акцент на моём имени. — Они недолго задержались в этом доме.

— Я понимаю, — тихо отвечаю я. — Через год я вернусь домой.

— Надеюсь, что так, — её взгляд становится жёстче. — Потому что мой сын может быть... увлекающейся натурой. Но его увлечения всегда временны. — и тише со вздохом добавляет: — Как и для его отца. — А вот последствия для объекта увлечения — нет.

— Можно вопрос? — спрашиваю я.

— Что вы хотите узнать?

— Здесь все говорят на русском…

— Потому что я русская. И жена Дениза — тоже. Ещё и поэтому прислушайтесь к моим предостережениям.

Она встаёт, давая понять, что аудиенция окончена.

— И ещё, — добавляет она уже у двери. — Держитесь подальше от Эмира. Младший сын думает, что всё в жизни — игра. Но вы ведь не игрушка? По крайней мере, пока делаете свою работу хорошо.

Она уходит, оставив меня одну в залитой солнцем комнате. Я смотрю на нетронутый завтрак и думаю: что же здесь происходит? Что за семья, в которую я попала?

И что случилось с теми тремя нянями?

Больше к завтраку никто не вышел.

После завтрака Лейла ведёт меня в детскую. Маша сидит у огромного окна, прижавшись лбом к стеклу. Её маленькая фигурка кажется особенно хрупкой в этой просторной комнате, заполненной дорогими игрушками, к которым она явно не притрагивается.

— Мерьем, — мягко говорит Лейла. — Айла ханым пришла.

Девочка оборачивается, и я вижу следы слёз на её щеках. Что-то сжимается у меня в груди. Она совсем не выглядит счастливой, как положено ребёнку её возраста.

Лейла оставляет нас одних. Я медленно подхожу к окну и сажусь рядом с Машей на широкий подоконник. Не говорю ничего — просто сижу рядом, давая ей привыкнуть к моему присутствию.

Через несколько минут её маленькая ладошка находит мою. Пальчики холодные, дрожащие. Я осторожно сжимаю их, и Маша вдруг резко встаёт, потянув меня за собой.

Она ведёт меня из детской, по коридору, вниз по лестнице. Мы проходим мимо гостиной, столовой, каких-то закрытых дверей. Маша движется уверенно, явно зная, куда идёт. Наконец, она останавливается у неприметной двери в конце коридора первого этажа.

Толкает её — и мы оказываемся в маленькой библиотеке.

Здесь совсем не так, как в остальном доме. Никакого показного шика — только старые кожаные кресла, потёртый персидский ковёр и стеллажи с книгами от пола до потолка. Пахнет старой бумагой. Уютно.

Маша ведёт меня к креслу в углу, где на маленьком столике лежит толстый фотоальбом. Она забирается ко мне на колени — доверчиво, как будто мы знакомы годы, — и открывает альбом.

На первой фотографии — молодая женщина с русыми волосами и огромными серыми глазами. Она смеётся, запрокинув голову. Красивая. Живая. Счастливая.

Маша тыкает пальчиком в фото, потом прижимает ладошку к сердцу. Мама.

Переворачиваем страницу. Та же женщина с младенцем на руках. Дениз рядом — молодой, улыбающийся. Совсем другой, не похожий на того хищника, который вчера прижимал меня к стеклянной стене.

Дальше — больше фотографий. Маша с мамой. Первые шаги, первый день рождения. Но с каждой страницей что-то меняется. Улыбка женщины становится всё более натянутой. В глазах появляется тревога, потом — грусть.

На одной из последних фотографий она выглядит откровенно подавленной. Держит Машу на руках, прижимает к себе так крепко, словно боится, что отнимут. На заднем плане — размытая фигура Дениза.

Маша долго смотрит на эту фотографию. Потом поднимает на меня глаза — те же серые, как у матери, — и показывает пальчиком сначала на испуганное лицо на снимке, потом — на меня.

У меня холодеет внутри. Она видит. Эта молчаливая девочка видит мой страх. Узнаёт его. Помнит такой же в глазах матери.

Что здесь произошло? Как умерла её мать?

Маша вдруг обнимает меня. Крепко-крепко, уткнувшись лицом мне в плечо. Её маленькое тельце дрожит. Я обнимаю её в ответ, глажу по светлым волосикам и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— Всё хорошо, малышка, — шепчу я. — Всё будет хорошо. Я с тобой.

Она поднимает голову и смотрит на меня с такой надеждой, что у меня разрывается сердце. Потом достаёт из кармашка платья что-то маленькое и показывает мне.

Кулон. Тонкая золотая цепочка с круглой подвеской. Я беру его, переворачиваю. На обратной стороне гравировка изящными буквами: «Айше».

Турецкое имя.

Холод расползается по спине. Дениз дал мне имя Айла. Как когда-то, возможно, дал другое турецкое имя её матери.

Маша внезапно вскакивает с моих колен. Она жестикулирует, показывая на кресло, потом на меня — мол, сиди, жди. Я киваю, не до конца понимая, чего она хочет. Девочка выбегает из библиотеки, её лёгкие шаги затихают где-то в глубине дома.

Я остаюсь одна с фотоальбомом в руках.

Встаю, не в силах усидеть на месте. Нервы натянуты, как струны. Я начинаю бесцельно бродить между стеллажами, скользя взглядом по корешкам книг. Названия на латинице — книги на турецком. Много книг на русском. Классики — Пушкин, Достоевский, Толстой. Современная литература вперемежку со старыми изданиями. Кто-то здесь читал. Много. С любовью собирал эту коллекцию.

Пальцы машинально проводят по кожаным переплётам. Я пытаюсь сосредоточиться на названиях, отвлечься от липкого страха, но мысли возвращаются к кулону, к имени, к той женщине с фотографий, чья судьба...

— Что ты здесь делаешь, Айла?

Голос — низкий, бархатный — раздаётся так близко, что я вскрикиваю и резко оборачиваюсь.

Дениз стоит в двух шагах от меня. Когда он успел войти? Я не слышала ни скрипа двери, ни шагов. Он словно материализовался из воздуха, из теней между книжными полками.

Его тёмные глаза прикованы ко мне. В них что-то хищное, голодное. Он смотрит так, будто я добыча, которая сама пришла в его логово.

— Я... Маша привела меня сюда, — выдавливаю я, прижимаясь спиной к стеллажу. — Мы смотрели альбом.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Я не могу отступить — за спиной книги, а передо мной — он.

— Ты здесь, — повторяет он, и в его голосе звучит что-то тёмное.

Он замолкает. Просто продолжает идти, пока не оказывается совсем близко. Так близко, что я чувствую жар его тела, вдыхаю знакомый аромат — сандал, табак и что-то ещё, что-то исключительно его.

— Дениз... — начинаю я, но голос предаёт меня, срываясь на хрип.

Его рука поднимается, пальцы скользят по моей щеке — медленно, нежно. От этого прикосновения по коже разливается жар. Я хочу отвернуться, оттолкнуть его, убежать. Но не могу. Словно какая-то тёмная сила приковала меня к месту.

— Я думал о тебе всю ночь, — произносит он тихо, его лицо склоняется ко мне. — О твоих губах. О том, как ты дрожала в моих руках.

— Не надо... — шепчу я, но это звучит жалко, неубедительно даже для моих собственных ушей.

Он усмехается — торжествующе, зная, что я уже проиграла.

И целует.