Его губы жёсткие, требовательные, подчиняющие.

В первое мгновение я цепенею от шока. Это не может происходить на самом деле. Не может этот мужчина, который фактически купил меня, целовать меня в первый же вечер в его доме.

Сознание возвращается резко. Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это всё равно что толкать каменную стену. Его пальцы только сильнее впиваются в мои волосы, удерживая голову под нужным ему углом. Другая рука скользит на талию, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра между нашими телами.

Я издаю сдавленный звук протеста, и он, наконец, отстраняется. Но не отпускает. Его лицо всё ещё слишком близко, дыхание обжигает кожу. В темноте его глаза кажутся совсем чёрными, бездонными.

— Sen benimsin, — произносит он низким, хриплым голосом.

Я не понимаю слов, но интонация... В ней звучит такая непоколебимая уверенность владельца, что по спине пробегает ледяной озноб.

Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, стирая невидимые следы поцелуя. Жест настолько интимный, настолько собственнический, что у меня подгибаются колени. Я бы упала, если бы он не держал меня.

— Спокойной ночи, Айла, — шепчет он по-русски.

Он отпускает меня так же внезапно, как схватил. Я покачиваюсь, хватаюсь за край туалетного столика, чтобы не упасть. Дениз отступает на шаг, и я вижу на его лице тень довольной усмешки. Он знает, что сделал со мной. Знает и наслаждается.

Развернувшись, он идёт к двери. У самого выхода останавливается, но не оборачивается.

— Не запирай дверь, — бросает он через плечо. — В этом доме закрытые двери — иллюзия.

Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Ноги подкашиваются, и я медленно падаю на стул.

След его губ всё ещё горит на моих. Я провожу по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось под кожу. Господи, что происходит? И почему у меня до сих пор так бьётся сердце?

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. За окном мерцает ночной Стамбул. Город, где никто не придёт на помощь.

Поднимаюсь на нетвёрдых ногах и иду в ванную. Мне нужно смыть с себя его прикосновения, его запах, саму память об этом поцелуе. Но когда я включаю воду и смотрю в зеркало, то вижу свои губы — припухшие, покрасневшие. Вижу свои глаза — расширенные, потемневшие. И самое страшное... самое постыдное...

В них не только страх.

Там есть что-то ещё. Что-то, чему я отчаянно не хочу давать имя.

Я резко отворачиваюсь от зеркала и включаю воду на полную мощность.

Ночь не приносит облегчения. Я лежу на огромной кровати, укрывшись жемчужно-серым шёлком до самого подбородка, и вслушиваюсь в звуки чужого дома. Где-то далеко тикают часы. За окном шелестят незнакомые растения. Волны тихо бьются о берег. Дом дышит, скрипит, живёт своей ночной жизнью, и каждый звук заставляет меня вздрагивать.

А вдруг он вернётся?

Эта мысль не позволяет закрыть глаза. Я вспоминаю его слова о дверях, о том, что запирать бесполезно. Значит, он может войти в любой момент. Может, снова...

Я резко сажусь, отгоняя эти мысли. За стеклянной стеной мерцает Босфор. Красота настолько пронзительная, что хочется плакать. Или это просто усталость и страх делают меня такой сентиментальной?

Включаю ночник и иду к шкафу — может, хоть распаковка вещей отвлечёт от тяжёлых мыслей. Но когда открываю дверцы, у меня перехватывает дыхание.

Я точно помню, что внутри стоял мой чемодан. А теперь мои вещи уже висят на плечиках. Аккуратно по цветам. Бельё аккуратно сложено в выдвижных ящиках. Только теперь обращаю внимание, что и косметика расставлена на туалетном столике. Кто-то трогал моё самое личное, перебирал, раскладывал. Вторжение в личное пространство настолько явное, что становится дурно.

Но это не всё. Рядом с моими простыми платьями висят новые. Шёлковые, кашемировые, явно безумно дорогие. Я провожу рукой по нежнейшей ткани цвета морской волны и вижу бирку — мой размер.

Откуда он знает?

В другом отделе — новое бельё. Кружевное, изысканное, откровенное. Я захлопываю ящик, щёки горят от стыда и возмущения. Это переходит все границы.

Возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло до самого носа, словно оно может защитить меня. Где-то внизу раздаётся приглушённый мужской голос — кажется, Дениз с кем-то разговаривает по телефону. Язык не русский, интонации резкие, властные. Что за дела он ведёт посреди ночи?

Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Завтра нужно быть сильной. Ради Маши. Ради тёти и Насти.

Всего год. Триста шестьдесят пять ночей в этой золотой клетке.

Я начинаю считать их, как считают овец, и где-то на сотой проваливаюсь в тревожный сон, полный тёмных глаз и древесного запаха.

Просыпаюсь от стука в дверь.