Мой «Кадиллак», который я купил пару месяцев назад, чтобы производить нужное впечатление на переговорах и светских мероприятиях, мягко затормозил перед коваными воротами особняка Глории Стивенсон ровно в половине десятого. Вечерний Лос-Анджелес уже погрузился в золотистую дымку, когда солнце, уходя за океан, окрашивает всё вокруг в оттенки меди и старого золота, а воздух становится таким прозрачным и тёплым, что кажется, будто сам город выдохнул после рабочего дня и ждёт чего-то необыкновенного.

Я раздумывал о звонке Теодора Кейса из Нью-Йорка и о том, что Роберт Локхарт, поверенный Томаса Эдисона, похоже, не бросал пустые слова на ветер, когда угрожал мне после заседания антимонопольной комиссии. Хитрец шёл по моим следам и копал под мою киностудию вовсю. Чем это обернётся — пока было непонятно, но я понимал, что без поддержки, серьёзной и массовой, в борьбе против «Эдисон Инкорпорейтед» мне в одиночку не выстоять. И я был благодарен Кейсу и его другу Спонейблу за предупреждение.

Краснов, за последние недели уже привыкший к моему бешеному ритму жизни, плавно затормозил перед входом и ковровой дорожкой, освещённой фонарями, а я на мгновение задержался в салоне, чтобы привести мысли в порядок и приготовиться к тому, что ждало меня за оградой. Слухи о вечеринках Глории ходили по Голливуду такие, что даже бывалые скептики иногда краснели, пересказывая их в узком кругу, а газеты смаковали подробности её мероприятий, после чего карьеры пары-тройки начинающих звёзд резко оканчивались на взлёте.

Сам особняк, а вернее, то, что Глория называла «резиденцией для приёмов», оказался целым архитектурным комплексом, который ошеломил меня с первого взгляда, и я даже на секунду задержал дыхание от удивления. Подобный размах в двадцать первом веке можно было наблюдать только на стадионе во время генерального концерта звезды мирового масштаба. И то — подобные мероприятия не дотягивали до того, что мисс Стивенсон придумала просто для одного вечернего приёма.

Высокий трёхэтажный особняк, выстроенный из светлого камня, что на закате казался почти розовым, примыкал к огромному павильону, оставшемуся от съёмок какой-то грандиозной исторической картины — пеплума с десятками, а то и сотнями статистов, и сложными декорациями, которые теперь использовались как фон для сегодняшнего праздника.

Похоже, Глория явно не искала лёгких путей, когда выбирала место для своей вечеринки. Интересно, она сама предложила свой дом в качестве «основы» для декораций, или пригласила какую-то студию снимать, чтобы всё осталось после съёмок для её «Вавилона»?

Павильон был настолько высок, что его верхний ярус почти касался крыши особняка, и между ними были проложены крытые переходы, украшенные гирляндами и китайскими фонариками, горевшими мягким, тёплым светом. Это создавало иллюзию волшебного города, парящего над землёй, словно мираж, который вот-вот исчезнет, если моргнуть.

Фактически, к «вертепу Глории» был пристроен ещё один такой же по масштабу дом «в разрезе». Мне на ум пришли кукольные дома, которые продавались в детских магазинах. Только этот был громадный, и из-за каменной стены, окружающей двор, была видна только его верхняя часть — там всё пространство занимали столики, оркестр, прохаживались пары, кто-то стоял у перил и смотрел вниз. Что творилось за оградой — было скрыто от чужих глаз.

Около ворот, словно стая голодных чаек, толпились репортёры, человек тридцать, не меньше. Их не пускали, и я даже увидел, как один попытался заглянуть внутрь, встав на плечи товарища, но у него всё равно ничего не вышло. Даже на вытянутых руках у журналиста не получилось ничего сфотографировать. Потеряв равновесие, бедняга выронил камеру, тут же разбившуюся на дороге.

Похоже, Глория сделала всё так, что заснять что-то можно было лишь с расстояния и только верхний ярус «кукольного домика». На входе рядом с распорядителем стоял пяток мордоворотов. Они пропускали только тех, у кого были приглашения, а репортёров в списке явно не значилось. Лица прессы, освещённые вспышками магниевых ламп, которые они зажигали каждый раз, когда кто-то из прибывших гостей выходил из авто, выглядели взволнованными и разочарованными одновременно.

Один из репортёров, взъерошенный, в помятом костюме, громко возмущался: «Да что они там прячут, в конце концов? Это же не похороны, это вечеринка!», но охранники даже не повернули головы в его сторону, работая как таможня на границе с Мексикой в худшие годы для последней.

Я вышел из машины, чувствуя, как прохладный вечерний ветер касается лица и приносит с собой запах цветников, разбитых тут и там вдоль аллеи, ведущей к особняку. Глория явно не поскупилась на оформление, потому что цветы были повсюду — они вились по кованым аркам, украшали перила, стояли в огромных кадках у входа, и их аромат смешивался с запахом роскошных духов и дорогого табака, создавая ту атмосферу в этом городе, где каждый хотел произвести впечатление, даже если это стоило ему целого состояния.

Я поправил свой сшитый на заказ тёмно-синий фрак, который выбрал специально для этого мероприятия. Мне показалось, что он будет в меру элегантным, чтобы не ударить в грязь лицом перед местной элитой, и достаточно тёмным, чтобы скрыть возможные пятна от шампанского, а теснота и столкновения на таких приёмах были частым делом.

Я направился к воротам, щурясь от вспышек ламп фотографов.

— Это Бережной!

— Владелец звука! — послышалось в стайке репортёров.

Хм, а вот это «прозвище» мне прямо понравилось. Приятно…

Один из охранников, здоровенный детина с квадратной челюстью и непроницаемым лицом, уже протянул руку, ожидая приглашения, а его абсолютно отсутствующий взгляд будто говорил, что он готов выполнить свою работу, даже если перед ним будет стоять сам президент Соединённых Штатов.

Я достал из внутреннего кармана конверт с выгравированной на нём надписью «Стивенсон» и виньеткой «ГС» в углу в виде двух изящных букв, переплетённых между собой в затейливом вензеле, протянул его охраннику. Он взял приглашение, внимательно изучил, его глаза на мгновение задержались на моей фамилии. Затем он сверился с каким-то списком на стойке у ворот, пробегая пальцем по строкам, его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, пока он не нашёл моё имя и не кивнул сам себе.

— Проходите, мистер Бережной, — сказал он с лёгкой, чуть заметной улыбкой, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение, — Глория будет рада вас видеть. Мисс Стивенсон просила передать, чтобы вы обязательно поднялись на третий ярус «Вавилона». И ещё…

Охранник неожиданно чуть замялся и выдал неожиданно горячую речь:

— Мы с женой были на премьере ваших звуковых картин. Это… очень интересно. Скажите, будет ли такой полный фильм?

Я улыбнулся:

— Моя студия уже работает над этим.

— Не смею задерживать, мистер Бережной! — здоровяк с ещё более любезной улыбкой отодвинулся в сторону и протянул руку в сторону аллеи.

Я прошёл через ворота, и передо мной открылась картина, из-за которой я даже замедлился. Всё же мне тоже предстоит закатывать подобные вечеринки — нужно было подмечать детали и удачные находки у других звёзд.

Территория перед особняком была превращена в настоящий парк развлечений, который мог бы посоревноваться в количестве актёров и музыкантов с любым настоящим цирком или ежегодной ярмаркой Лос-Анджелеса. Глория явно не жалела денег на то, чтобы произвести впечатление на своих гостей, повсюду были расставлены высокие стойки с закусками и напитками, а между ними сновали официанты в белых смокингах и накрахмаленных рубашках. Прислуга разносила на подносах шампанское в высоких хрустальных бокалах.

В центре большой площадки, прямо под открытым небом, располагался оркестр — человек двадцать музыкантов, одетых в одинаковые белые костюмы с красными галстуками. Бэнд играл быстрый, бешеный джаз, от которого ноги сами начинали двигаться в ритм, а воздух, казалось, дрожал от пронзительных нот саксофона и ритмичных ударных. Некоторые из ранее прибывших гостей уже не могли стоять на месте и начали танцевать прямо на газоне, не обращая внимания на свои дорогие костюмы и платья, которые стоили целое состояние.

Я двинулся вперёд, проходя мимо нарядно одетых людей, чувствуя себя так, словно попал в один из тех фильмов, которые будут снимать через сто лет — сногсшибательно красивых, дорогих, безумных и таких далёких от реальной жизни, что любой нормальный человек просто не поверил бы в их существование, если бы не увидел всё это своими глазами.

Роман Фицджеральда о Гэтсби оживал на глазах. Вокруг меня бурлил водоворот, полный смеха, музыки, звона бокалов и запахов духов, смешанных с ароматами жареного мяса и свежих цветов, которых и здесь было просто невероятное количество. Теперь понятно, почему журналисты так хотели попасть сюда, чтобы запечатлеть всё это.

Я не сразу заметил Александра Левина, друг стоял в тени огромной пальмы, видимо, специально привезённой для декорации к пристроенному павильону, превращённому в «кукольный домик».

— Иван! — крикнул он, пробиваясь ко мне сквозь толпу и на ходу поправляя свой идеально сидящий серый смокинг, который, как я заметил, уже украсило несколько пятен от шампанского и, возможно, от случайных объятий напомаженных актрис, — Ты всё-таки приехал! Я уже начал бояться, что ты передумаешь!

— Ну я же обещал, — ответил я, пожимая его руку, — К тому же, ты сказал, что здесь будут нужные люди, а я не могу упускать такие возможности.

— Будут, они уже здесь, — он усмехнулся и повёл меня вглубь площадки, показывая взглядом на павильон, — Думаю, ты видел, что журналистов всех отмели сразу. Попасть сюда можно только по приглашению, которые делала сама Глория. Я-то думал, что это постарались её агенты и организаторы, но пока здесь ходил — услышал, что она лично сидела над списком несколько дней. А ещё прошёл слушок, что она даже ругалась с Гарри Чендлером. Он хотел эксклюзив для своих спецрепортеров, но она была строго против. Двое пытались прошмыгнуть, так их чуть ли не на руках вынесли амбалы на входе. И, кстати, сломали тем бедолагам камеру, а потом бросили пачку долларов за неё. Так что считай, первый скандал за вечер, и сразу с прессой — уже есть!

— Я уже понял, — усмехнулся я, кивая на охранников, которые стояли у каждого входа и проверяли приглашения с тщательностью, достойной охраны посольств, а не званого вечера, — Похоже, я начинаю понимать, почему мисс Стивенсон так тщательно отбирает гостей и почему некоторые из тех, кто хотел бы попасть сюда, остаются за забором с репортёрами.

— Она никогда не шутит, но поверь, сейчас мы подойдём поближе к этому «Вавилону» и ты всё поймёшь! — рассмеялся Левин, подталкивая меня к одному из столов с шампанским и закусками, где я увидел горы устриц, мини-сэндвичей с икрой, крошечных пирожных и целые башни из шоколадных конфет, которые блестели и переливались в свете ламп, словно драгоценные камни, — Знаешь, Ваня, даже я, повидавший многое в этом городе, подобного не видел! — бизнесмен махнул рукой на «кукольный дом», возвышающийся над головами гостей.

Мы двинулись по широкой аллее, ведущей к входу в особняк, и я начал замечать всё больше деталей, поражавших своим размахом и безрассудством. Тут и там стояли небольшие сцены, на которых выступали танцоры, акробаты, жонглёры, что ловко жонглировали горящими факелами, и я заметил, как один из них, потеряв равновесие, чуть не упал в толпу, но его коллеги быстро подхватили его и продолжили представление, словно ничего не случилось. Рядом с ними расположились палатки с модными аксессуарами, и некоторые гости уже успели переодеться и нацепить на себя что-то — странные головные уборы, яркие накидки, маски.

Одна девушка, одетая в нечто похожее на костюм павлина с длинным хвостом из перьев, пыталась станцевать канкан прямо на столе, разбрызгивая шампанское во все стороны, а её соседи, вместо того чтобы возмутиться, подбадривали её громкими криками и хлопками в ладоши.

Внутри особняка нас встретил гул голосов, который смешивался с музыкой, доносившейся из большого зала, где, по всей видимости, и происходило основное действо. Я почувствовал, как этот гул нарастает и заполняет всё пространство, создавая ощущение, что мы находимся внутри огромного улья, который переливается всеми цветами радуги, словно живое существо, пульсируя в такт с музыкой.

Левин провёл меня вперёд, и я увидел, что особняк соединили с павильоном через большой стеклянный переход, и все три этажа были открыты для гостей, но по словам моего друга — с одним важным нюансом…

Каждый новый уровень был доступен только по специальной отметке в приглашении, а у входа на каждый ярус стояли отдельные дворецкие, одетые в дорогие чёрные фраки с белыми перчатками и золотыми пуговицами. Они проверяли «билеты» с той же тщательностью, что и охранники у ворот, сверяя количество точек на них с тем, что было написано в их списках.

— Что за точки? — удивился я, обнаружив и на своём пригласительном три небольших кругляшка, внутри которых мелко было выведена всё та же пиктограмма «ГС».

— Одна точка — тебе можно на первый ярус, две — на второй. Три — ну ты понял, — ответил Левин.

На моём приглашении стояло три точки…

Мы прошли через особняк и вышли к подножию павильона.

Как же я ошибался насчёт самого дома. Он был просто сборищем тех, кому хочется отдохнуть «более традиционно». Настоящий бедлам творился здесь!

На первом этаже, прямо в центре разрезанного пополам павильона, находился огромный танцпол. Он был настолько велик, что на нём могли бы поместиться все гости, собравшиеся на вечеринке. Площадку заливал слепящий свет софитов, которые установили прямо на большие вышки. Огни создавали калейдоскоп теней и бликов на лицах танцующих. Некоторые из них, не дожидаясь конца танца, падали на стоя́щие здесь и там мягкие диваны, разбросанные вдоль стен, чтобы перевести дух и выпить ещё, а самые отчаянные уже начали раздеваться из-за жары, танцев и алкоголя, льющегося здесь рекой. Прямо перед группой танцующих один из молодых людей, явно перебравший, снял пиджак и начал кружиться в танце, размахивая им над головой, словно флагом. Если бы кто-то позволил себе подобное на вечеринке Хёрста или Кинга Видора — его бы просто вывели…

Здесь царил настоящий Вавилон, и я не мог найти другого слова для того, что происходило вокруг. Люди двигались в бешеном ритме джаза, размахивая бокалами и крича что-то друг другу, не в силах переорать музыку. Полуголые девушки танцевали канкан на специальных платформах, которые установили по краям танцпола. Красотки задирали ноги так высоко, что их пышные юбки взлетали в воздух, открывая кружевные подвязки и длинные ноги в чулках. Мужчины в толпе, наблюдавшие за ними, свистели и хлопали, не стесняясь выражать свои эмоции и восхищение. Двое с хохотом улеглись прямо на сцену, заглядывая под платья и рискуя получить в глаз каблуком. Один из гуляк выронил бутылку, и она покатилась под ноги пляшущим. Его приятель со смехом начал заливать товарищу в рот дорогой виски прямо из новой бутылки, услужливо поднесённой официантом.

Прислуга сновала между танцующими, разнося подносы с напитками и закусками — канапе с лососем, устрицы на льду, морепродукты, которые таяли на языке, а в углу стоял стол с огромным жареным поросёнком, от которого поднимался пар, смешиваясь с дымом сигарет. Кто-то в подпитии уже отрывал от него кусок рукой, не дожидаясь ножа, и начинал есть, обжигаясь и смеясь, словно это было самым естественным делом в мире. Стеклянные глаза «гурмана» говорили о многом…

Неподалёку изрядно поднабравшаяся дама в летах со своими подругами, размалёванными так, словно они все — потеряшки из театра кабуки — раздевала придурковато улыбающегося и молчащего официанта лет двадцати пяти. Он как дурак стоял с подносом в одних штанах и криво висящей бабочке.

Рядом с выходом с первого яруса стоял настоящий жираф — живой жираф, которого привезли из зоопарка или, возможно, сняли с какой-то съёмки, где он использовался как реквизит. Вокруг него бродил хоровод из пьяных гостей, и я слышал, как животное издавало низкие, недовольные звуки, когда кто-то тянул его за хвост или пытался забраться к нему на спину, пользуясь приставной лестницей.

Приглядевшись, я понял, что ноги несчастного гиганта держали скобы, поэтому он до сих пор и не лягнул никого из беснующихся внизу придурков. М-да, про зоозащитников здесь никто и не слышал. А если слышал, то вряд ли их сегодня позвали… Дрессировщик, стоя́щий рядом, невозмутимо курил сигарету и смотрел на эту вакханалию с философским спокойствием человека, который видел в этом мире уже всё и не удивлялся ничему. Я даже начал подозревать, что за свою карьеру в Голливуде он, наверное, видал чего и похуже. Чуть поодаль над толпой виднелись тело и голова ещё одного экзотического гиганта.

Мы с Левиным, на мгновение остановившись, задрали головы наверх. На бизнесмене при этом тут же повисла какая-то разгорячённая фифа:

— Билли! Билли, почему ты не танцуешь?

— Мисс, вы, похоже, обознались… — вежливо улыбнулся Левин.

Ну да, на низкосортных девиц он не разменивается. Обаяние у моего друга от природы есть и харизма тоже, так что он с приёмов всегда уезжал в компании какой-нибудь актрисы второго плана, уже «следившей» за своим реноме, а не с такими вот бабочками-однодневками.

На краю второго яруса «домика» были установлены длинные качели, похожие на те, что я видел в цирках. Прикреплённые прямо на краю балкона третьего этажа, они свисали вниз, и люди, пользуясь услугами работников, подтягивающих периодически эти «тарзанки» поближе — вылетали прямо в огромный бассейн с подогретой водой, разбитый в центре обширного двора.

Одна девушка в вечернем платье, которая явно не собиралась купаться и летать на качелях, оступилась и с визгом упала в воду, а её кавалер, посмеиваясь, прыгнул следом за ней. Вынырнув, они начали целоваться прямо в воде, не обращая внимания на окружающих, которые аплодировали и кричали «Браво!», словно это было частью специального представления. Остальные гости, смотревшие на это, начали кричать «Ещё! Ещё!», требуя продолжения.

Безумие захватило всех, кто был здесь, и даже те, кто пытался сохранить приличия, постепенно поддавались общей эйфории.

Я видел, как кто-то в пьяном угаре срывал с себя одежду, оставаясь голым по пояс, и начинал танцевать вокруг фонтана, установленного в центре стеклянного зала, а его соседи, вместо того чтобы возмутиться или отвести взгляд, присоединялись к нему, создавая целый хоровод из разгорячённых тел, двигающихся в такт музыке. Со стороны это походило на какой-то дикий обряд.

Глория Стивенсон действительно создала собственный мир, где правила стирались танцующими каждую секунду всё сильнее и сильнее.

Несколько человек, уже не в силах стоять на ногах, просто сидели на полу и смотрели на происходящее с блаженными улыбками, а их друзья время от времени подливали им ещё, чтобы они могли продолжать веселиться.

Вокруг бесновались малоизвестные актёры, певички и прочие прожигатели жизни, которые искали удачи, славы и знакомств. Несколько кабаре-девушек, одетых в короткие, расшитые блёстками платья, пока мы с Левиным осматривались, уже перекочевали в зал и танцевали на столах. Одна из девиц, не удержавшись, упала в кучу подушек, которые были разложены рядом, и все вокруг засмеялись так громко, что я услышал их гогот даже сквозь музыку, что оглушительно играла на сцене в нескольких метрах. Другие гости, не желая отставать, начали танцевать на стульях и диванах, один из них, потеряв равновесие, упал на пол, но тут же встал и продолжил плясать, потеряв туфлю, словно ничего не случилось. Все были уже слишком пьяны, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Оркестр, что играл на другой сцене в дальнем конце двора, периодически делал перерывы, и я видел, как музыканты, не дожидаясь конца песни, начинали прикладываться к бутылкам виски, которые им подносили официанты прямо между композициями. Один из трубачей, явно перебравший, начал играть совершенно другую популярную мелодию, но его товарищи, посмеиваясь, подстроились под него, и вышло так, будто они специально репетировали этот номер. Кто-то в толпе закричал: «Браво!», а кто-то, заслышав хит, бросился на другой танцпол с бутылкой в руке, не обращая внимания на то, что его партнёр или партнёрша потерялись в каскаде кружащихся тел. Одного из официантов просто опоили девушки, и он лежал на подушках, принимая поглаживания женских рук и счастливо смеясь, глядел в потолок и размахивал руками в такт музыке. Кто-то, похоже, будет уволен…

И всё это в разгар Сухого закона, когда по всей стране агенты вылавливали распространителей спиртного. Здесь, на этом сходящем с ума кусочке Голливуда, алкоголь лился рекой, и никто не боялся ни штрафов, ни арестов, ибо некоторые гости, что собрались здесь, были слишком влиятельными, дабы кто-то решился накрыть всё это действо. Глория и её свита упивались властью и вседозволенностью.

— Это действительно Вавилон… — сказал я Левину, глядя на эту картину, но в моём голосе не было восхищения.

— Это и есть Голливуд, Ваня, — ответил друг, усмехаясь, — Здесь всё возможно как раз потому, что каждый знает: завтра может быть совсем по-другому. Все они, — Александр обвёл рукой танцпол, — Могут потерять свою, пусть даже небольшую славу в одно мгновение из-за газетной статьи или того, что поругались с продюсером. Или, наоборот, вспыхнуть новой звездой.

— Тебе нравится здесь?

Он задумался и потом выдал:

— Честно? Призна́юсь, я здесь ради того, чтобы найти приятную компанию на вечер и уехать. Ты же знаешь, что я дольше пары часов в таких местах не бываю. Этот бедлам слишком наигран. Если кто-то поддаётся искушению и верит в него — потом очень тяжело «вылезает» обратно.

Я поднял голову и увидел второй и третий ярусы, которые уходили вглубь павильона, создавая эффект огромного амфитеатра, где каждый этаж открывал вид на то, что происходило ниже.

И это была главная задумка организаторов. Перед глазами воочию вставала иерархия, отражавшая структуру самого Голливуда. На верхних ярусах тоже кипела жизнь — я видел знакомые лица, которые мелькали в газетах и на афишах, но не мог разглядеть их подробно из-за расстояния.

На «земле» веселились те, кто только пробивался к высотам киноиндустрии и бомонда Лос-Анджелеса. В основном либо молодые, либо наоборот «сбитые и оскандалившиеся лётчики», которым будто указали их место, не дав заветных «точек» в пригласительном. Многие из танцующих поглядывали наверх — туда, где на них иногда взирали агенты, подвыпившие режиссёры, жадно рассматривающие извивающихся в танце певичек, да престарелые актрисы, ищущие себе молодого альфонса, карьеру которого нужно подтолкнуть взамен.

На мгновение я поймал чувство омерзения и невольно сравнил это всё со своей студией, где люди пахали во внеурочные часы и создавали будущее кино. Да, я платил им больше чем остальные студии, но и требовал жёстче, а основной идеей, вокруг которой собирались мои подчинённые был прогресс и желание войти в историю, а не попасть на экран через постель.

На втором ярусе собрались более заметные работники кино и богатые люди, имеющие в городе влияние, но ещё не достигшие высшей ступени. Там я заметил Мэгги и Фреда Биглоу. Они стояли у перил и глядели на беснующуюся внизу толпу. Видимо, Глория пока что отнесла рыжую воровку к тем, кто смог себя проявить, но ещё не заслужил быть на вершине. А Биглоу был «плюс один» для авантюристки.

Мэгги оделась в платье из серебристого шёлка, которое струилось при каждом её движении, и я не мог не оценить, насколько она вписалась в эту атмосферу — словно родилась в этом мире, где всё решает статус, деньги и умение произвести впечатление. Было очевидно, что она чувствует себя здесь как рыба в воде. Улыбка молодой «актрисы» была столь же яркой, как и блёстки на её платье, а глаза сверкали в свете ламп тем особенным огнём, который я уже научился распознавать у людей, что нашли своё место в этом безумном городе и погрузились в его пучину полностью.

— Иван! — крикнула она, заметив меня, и её улыбка стала шире, — Ты тоже пришёл! Фред, смотри: кто здесь!

Я не успел подняться к ним, как вдруг музыка резко оборвалась, и на мгновение воцарилась тишина. Пьяные и разгорячённые гости поначалу затихли, а затем всё вокруг разразилось недовольными и удивлёнными криками.

— Дамы и господа! — раздался голос из микрофона, установленного на третьем ярусе «амфитеатра», — Неподражаемая Глория Стивенсон! Встречайте!

Все повернулись к говорившему мужчине, стоя́щему на подобии небольшого балкона на самой вершине. Он отступил в сторону, и к перилам, украшенным гирляндами из живых цветов, медленно подошла Глория. Её фигура осветилась множеством прожекторов, направленных прямо на актрису. Из-за этого создалось впечатление, словно девушка находится в ярком сиянии. Будто она не простая смертная, а богиня разврата, спустившаяся на землю, чтобы править этим безумным мирком.

На хозяйке было платье, эпатажное и скандальное даже по меркам Голливуда. Полупрозрачная ткань, усыпанная тысячами сверкающих пайеток и стразов, которые переливались и искрились в свете софитов, обтягивала мисс Стивенсон, оставляя открытыми плечи, ключицы и бёдра. В таком на серьёзный показ не пустят, только на шабаш, что происходил на первом этаже «Вавилона».

Я заметил, что актриса была босиком, её длинные, распущенные волосы, вьющиеся и блестящие, падали на плечи, обрамляя в свете прожекторов лицо как нимб. В руке она держала огромный бокал с шампанским. Он искрился и переливался, когда прожектора «гуляли» по третьему ярусу.

Глория подняла его вверх, привлекая к себе внимание, её горящие глаза пробежали по толпе.

— Друзья мои! — крикнула она, и её голос, усиленный динамиками, разнёсся вокруг по всему павильону и двору, заставляя людей умолкнуть, — Добро пожаловать в мой Вавилон!

Толпа взорвалась аплодисментами и криками восторга, и я почувствовал, как по коже невольно пробегают мурашки от этого дикого, животного восторга, который исходил от людей, собравшихся вокруг.

— Посмотрите вокруг! — продолжала Глория, и её голос стал ещё громче, словно она пыталась перекричать шум аплодисментов, которые не стихали, — Посмотрите на этот город, который мы строим с вами каждый день! Город грёз! Посмотрите на этот безумный, прекрасный, жестокий мир, который мы создаём своими руками! Здесь нет правил, нет законов, и нет границ! Здесь есть только мы те, кто создаёт иллюзии, кто заставляет людей мечтать, и кто превращает жизнь в искусство!

Она сделала паузу и перевела дух. Глаза местной «сумасшедшей» торжествующе засияли ещё ярче, словно она впитывала в себя энергию толпы, направленную на неё.

— Я хочу, чтобы вы запомнили этот день! — снова возвестила девушка, и овации утихли, — Запомнили, что вы были здесь, когда всё только зарождалось! Когда мы строили свой собственный мир, где каждый может быть тем, кем хочет, где каждый может мечтать и где эти мечты сбываются!

Она подняла бокал, и как шампанское выплеснулось через край, но она не обратила на это внимания, потому что была слишком поглощена моментом.

— Этот город — это наш Вавилон! — крикнула она, и её слова прозвучали как вызов, брошенный всему миру, что был за стенами особняка, — Мы строим его из фантазий, из денег, из крови и пота! Мы — боги и создатели! И сегодня мы празднуем себя! Потому что мы это заслужили!

Толпа ревела, аплодировала, свистела, и Мэгги тоже начала аплодировать и что-то выкрикивать вместе со всеми. Я видел, как она смотрит на Глорию с восхищением, смешанным с завистью.

— Глория! Глория! — кричали люди вокруг.

Хозяйка вечеринки подняла руку, снова призывая к тишине, и шум начал стихать, хотя кто-то в отдалении продолжал кричать и смеяться, не в силах остановиться.

— И если вы думаете, что это только начало, — торжественно добавила Стивенсон, — То вы правы! Это только начало. И мы будем строить этот Вавилон, пока он не рухнет под тяжестью наших грёз, и пока мы не останемся стоять на руинах, глядя вперёд и не боясь того, что нас ждёт!

Толпа взорвалась криками снова.

— За Вавилон! — крикнула Глория, поднимая бокал, и все гости, как по команде, подняли свои, повторяя её слова.

— За Вавилон!

Я переглянулся с Левиным. Он лишь задумчиво пригубил своё шампанское, не поддаваясь общей эйфории.

Глория опустила руку, и музыка снова заиграла. Вокруг нас закрутилась и завертелась безумная пляска. Люди снова начали петь, пить и веселиться.

Я, не спеша, поднялся на второй ярус и пожал руку Фреда.

— Рад видеть вас, мистер Бережной, — сказал он вежливо, но я заметил в его глазах холодную настороженность, — Надеюсь, вечеринка вам нравится? О, а вы…

— Александр. Александр Левин, — представился мой друг, в его приглашении стояло две точки, и это означало, что ему тоже не придётся крутиться в столпотворении внизу.

— Фред Биглоу, — коротко представился партнёр Мэгги.

— Вечеринка впечатляет, — честно признался я, — Я не ожидал такого размаха и такого безумия, даже с учётом того, что я знал о вечеринках Глории.

— Мисс Стивенсон умеет удивлять, — усмехнулся Фред, и я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Мэгги, словно он хотел убедиться, что она всё ещё рядом и что никто не пытается её увести, — Это её талант. Мне рассказывали о её… «симпозиумах». Но признаться, я тоже не ожидал подобного.

Я обменялся с Мэгги парой незначительных фраз о предстоящих съёмках мюзикла, и она подтвердила, что уже начала репетиции с постановщиками «Метро-Голдвин-Майер», и что ей всё нравится, несмотря на трудности с «Витафоном».

— Надеюсь, вы справитесь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно, и мои слова не выдали напряжения, — Это будет непросто, но я верю в вас и в вашу команду, и знаю, что вы способны на многое.

— Спасибо, Иван, — она улыбнулась, но в этой улыбке я прочитал нечто большее, чем простую благодарность, и понял, что она всё ещё помнит, что произошло в отеле «Савой».

Зря она так стреляет глазами — Фред как коршун кружит вокруг и явно опасается, что такую яркую птичку посадят в другую золотую клетку.

Я покинул их, а Левин начал знакомиться с какой-то яркой красоткой в платье с перьями. Оставаться одному в этом бедламе, где кипела жизнь и разыгрывались страсти, не хотелось, хотя публика на втором этаже была посдержаннее, и здесь уже не было такой толкотни, как на «земле». Бизнесмены, актёры средней руки, кинооператоры с превосходством поглядывали вниз на бурлящую толпу, и сами периодически бросали завистливые взгляды наверх — на самый верхний ярус.

Я подошёл к лестнице, ведущей к святая святых, и увидел дворецкого — высокого, тощего мужчину с идеально выбритым лицом, что стоял у подножия и внимательно изучал каждого, кто пытался подняться. В его руке был небольшой блокнот, и он сверял имена на пригласительных с записями в нём.

— Ваше приглашение, — сказал он ровным, бесстрастным, как у робота, голосом и я протянул ему свой «билет».

Он взял его, внимательно осмотрел, затем поднял глаза на меня.

— Мистер Бережной! — сказал он и добавил немного торжественности в голос, — Вы можете подняться на Олимп! Вас ждали!

Ждали?

Я удивился. Видимо, Глория знала о моих делах больше, чем я предполагал, раз решила, что я заслуживаю быть в компании тех, кто правит этим городом, да ещё и «ждала». Кстати, название то какое подобрала для третьего яруса — «Олимп»…

На самой вершине «амфитеатра» я увидел тех, кого «простые смертные» видели только на афишах, в газетах, и на экране. А вживую — лишь на редких показах и презентациях, где можно было получить автограф. Самые знаменитые актёры, режиссёры и главы кинокомпаний, собирались в маленькие группы и о чём-то говорили, изредка посматривая на беснующуюся внизу толпу и посмеиваясь.

Элита Голливуда, которая определяла судьбы тысяч людей и решала, какие фильмы будут снимать, а какие нет. Здесь было намного спокойнее, чем внизу, но я чувствовал, что напряжение и интриги здесь в разы сильнее. Каждый из этих людей боролся за своё место под солнцем и не собирался уступать его никому, максимально продлевая время своего «расцвета».

Здесь был только один небольшой танцпол, но зато самые разодетые музыканты. Никаких качелей, как на втором этаже, никакого угара и кутежа, но зато самая дорогая еда и напитки. Небожители Города Ангелов получали всё самое лучшее.

Это искусственное разделение сразу бросалось в глаза, но, похоже, льстило части присутствующих. Плюс, они получили возможность побывать на шабаше Глории Стивенсон, не замаравшись в скандалах, без риска потерять голову где-то внизу и уснуть в неприглядном виде, и без угрозы быть сфотографированными в самом плохом ракурсе. Самые мощные фотокамеры репортёров могли максимум добить до «Олимпа» над оградой двора и все, что они бы засняли — цивильное общество, медленно танцующее и отдыхающее после творческой работы. Расчёт хозяйки дома был верен: на такую вечеринку явились те, кто обычно обходил стороной дом Глории. Эти люди получили возможность попробовать что-то необычное и посмотреть — как сейчас живёт самая эпатажная и скандальная часть мира кино. А может и вспомнить, как когда-то сами были такими же…

Я приметил Джона Гилберта, который стоял в углу и делал вид, что не замечает меня. Похоже, он всё ещё помнит тот вечер у Кинга Видора. Взбалмошный актёр явно не хотел иметь со мной ничего общего, учитывая, что я был для него напоминанием о его унижении. Лишние конфликты мне были не нужны, и чтобы не портить впечатление от вечера, я пошёл дальше.

Меня поймал Луис Майер. Он улыбался присутствующим и явно чувствовал себя в своей стихии.

— Иван! — сказал он, протягивая мне руку, — Добро пожаловать «наверх». Как вам вечеринка?

— Призна́юсь, я поначалу сомневался — идти ли сюда? — ответил я, — С учётом того, что я слышал о вечеринках мисс Стивенсон. Но любопытство пересилило.

— Как и у всех нас, — усмехнулся глава «Метро-Голден», и я заметил, как он одобрительно кивает на то, что происходит внизу, — Глория умеет создавать впечатление, что людям можно всё.

Мы стояли на краю мостика-балкона и смотрели вниз, где на втором ярусе продолжалось веселье. Мэгги О’Шей, пока Фред говорил с каким-то кряжистым мужчиной в дорогом фраке, подняла голову и поглядела на меня. Опять эти медовые глаза, от которых надо держаться подальше.

— Что вы думаете о Гилберте? — спросил я, кивая в сторону Джона.

— Он пока притих, — сказал Майер, и голос владельца «МГМ» стал чуть более жёстким, — Но забил мне из-за вас всю голову. Тем не менее считайте, что он не опасен, пока мы работаем вместе. Как только мюзикл будет готов — вы сможете и вовсе забыть про его заявление в полиции.

— Что говорят ваши работники, мистер Майер? Я уверен, что вы уже разузнали от них всё, что нужно.

— Разумеется, я спрашивал о сегодняшней вечерней репетиции, — ответил Луис, — Они впечатлены масштабом того, что им придётся осваивать «с нуля». Некоторые, понятное дело, ворчат, что без звука им жилось прекрасно. Однако! Мой режиссёр в восторге от вашего.

— О, мистер Дафни может зажечь кого угодно, но я даже боюсь за вашего человека! Френк бывает несдержан.

— Ничего, моим это полезно, а то совсем зажирели и застоялись, — засмеялся Майер.

В этот момент к нам присоединился Дуглас Фэрбенкс. Он буквально ледоколом рассёк толпу, приветственно поднимая бокал и улыбаясь всем, кто попадался ему на пути. Похоже, знаменитый актёр и гроза женских сердец Америки уже успел принять не один бокал шампанского, так как его движения стали намного развязнее, а улыбка — более широкой, чем обычно. И всё же от него исходила та особенная энергия, которая делала Дугласа любимцем публики и которой никто не мог сопротивляться. Мастер своего дела, он смог обаять всю мою съёмочную команду, пока мы снимали рекламу. А Дафни впечатлился его профессионализмом и выдержкой на площадке.

— Мистер Бережной! — крикнул он, обнимая меня за плечо, как старого друга, которого не видел много лет, — Вот и наша главная звезда! Ну что, готовы к съёмкам? Прямо сейчас?

— Всегда готов, — ответил я, улыбаясь в ответ и не упуская момента польстить актёру — кто знает, как всё сложится, снять его в наших картинах означало ещё большие кассовые сборы, — Тем более, мистер Фэрбенкс, когда у меня снимаются такие звёзды, как вы.

— Это я-то звезда? — он рассмеялся, но я увидел, как его глаза засияли от удовольствия, — О, Иван, ты просто не знаешь, кто приедет через час, — Он фамильярно склонился ко мне и, повиснув на плече, выдохнул парами алкоголя, — Приедет мой старый друг Чарли! Но это не точно! Ха! Он всегда занят, и я не знаю, сможет ли он вырваться из своих бесконечных проектов и контрактов, которые он подписывает один за другим. Но он обещал! Обещал, да! Скоро наш дражайший мистер Чаплин окончательно перестанет сниматься и будет лишь черкать свою роспись в бумажках. Да, милая?

Мэри Пикфорд, подошедшая пока вещал Дуглас и взявшая его под руку, скептически поджала губы, посмотрела на меня и произнесла:

— Если только его не оставит без работы «новое кино»… Добрый вечер, мистер Бережной.

— Мэри, ну не надо, — умоляюще посмотрел на супругу Дуглас, и его голос стал мягче, словно он пытался успокоить свою спутницу, — Дай шанс новому. Ты же любишь эксперименты и всегда была открыта к новым идеям.

— Я люблю эксперименты, Дуглас, — ответила Мэри, — Но я не люблю, когда меня заставляют делать то, что я не хочу, а одно искусство пытаются вытеснить другим…

— Миссис Пикфорд, поверьте, наше предложение съёмок в звуковом мюзикле это жест большого доверия к вам, — вклинился Майер, — Мы хотим, чтобы в кадре были профессионалы.

— Никто тебя не заставляет, — успокоил её Дуглас и мягко коснулся руки жены, — Я знаю, что ты сейчас цитируешь слова Чаплина. Все эти его опасения, что пантомима умрёт. И бла-бла-бла! Ты же выше этого! И если бы ты попробовала, может быть, тебе бы понравилось, и ты увидела, что в этом нет ничего страшного. Поверь, сам процесс очень увлекателен. Мистер Бережной и его работники — настоящие кудесники!

Мэри вздохнула и посмотрела на меня. Я понял, что она не хочет, чтобы её считали старой ворчуньей, которая боится нового.

— Вы, наверное, думаете, что я старая зануда, — подтвердила она мою догадку, и в голосе знаменитой актрисы послышалась лёгкая ирония, — Но я просто хочу, чтобы кино оставалось искусством, а не техническим аттракционом, который будет забыт через год.

— Я думаю, что искусство и техника могут существовать вместе, — осторожно ответил я, всё же Мэри была не просто актрисой, а одной из самых влиятельных женщин в Голливуде, и её расположение нужно было завоевать, — И я, миссис Пикфорд, верю, что они дополняют друг друга. Подумайте, сколько новых возможностей откроется для актёров, когда они смогут не только показывать, но и говорить! Когда их голоса станут такими же узнаваемыми, как их лица. Тем более, они смогут донести до зрителя даже самые тонкие оттенки эмоций.

Она задумалась, и я увидел, как её глаза начали изучать меня с новым интересом. Мэри была не из тех людей, которые легко поддаются на уговоры, но дива была готова слушать, и это уже было весьма неплохо для меня. Вообще, она сделала, пожалуй, самую успешную и громкую женскую карьеру двадцатых, превратившись из популярной актрисы в продюсера, лидера зарождающихся кинопрофсоюзов и дальновидную бизнесвумен.

— Мэри, вы всегда были первой во всём, — подхватил Луис Майер, — Почему бы не попробовать быть среди первых и здесь? В нашем мюзикле нужна звезда вашего масштаба. Вы будете не одна — мы найдём вам достойную партнёршу, — он посмотрел на меня, — Мистер Бережной, кто будет второй актрисой?

Я помедлил, потому что знал, что это был важный момент, и хотел, чтобы Мэри приняла правильное решение. А Майер, конечно, хитрец — сам же договорился с Мэгги, а теперь переводит стрелки на меня.

Я указал вниз, на второй ярус, где Мэгги О’Шей кружилась на небольшой тумбе, которая была установлена прямо в центре площадки, а вокруг неё хлопала толпа, подбадривая её криками и аплодисментами. Её платье развевалось, а улыбки, что она дарила зрителям, заставляли их аплодировать ещё громче. Авантюристка наслаждалась моментом славы, которая уже начинала озарять её.

— Вон та девушка, — сказал я, и все присутствующие повернули головы в сторону Мэгги, — Мэгги О’Шей. Она снялась в моей рекламе «Колы», и у неё, как говорят, талант, который нельзя не заметить.

Мэри прищурилась, глядя на воровку, и её губы сжались в тонкую линию. В глазах мелькнула ревнивая искорка. Пикфорд не привыкла делить своё место под солнцем с кем-то другим.

— Справится ли новичок с такой ролью? — спросила она, и в её голосе послышалась особенная ревнивая нотка, которую я слышал и раньше в прошлой жизни на съёмочной площадке у многих женщин, когда они сталкивались с молодыми и красивыми соперницами.

А Мэри, тем временем, продолжала:

— Я ничего не имею против новичков, я даже открыла фонд поддержки молодых актёров, но каждый должен пройти свой путь и доказать, что он достоин стоять рядом с теми, кто уже достиг определённого уровня.

— Мэгги пройдёт этот путь, — вмешался Луис, и в его голосе появились деловые нотки, — И поверьте, Мэри, так будет только лучше для всех нас. Вы бесспорно прекрасно играете и среди всех нас вы — настоящий гуру на сцене. Но дайте же и мне сделать свою работу! Вы же знаете — «Метро-Голдвин» умеет ПРОДАВАТЬ! И я вижу во всём этом прекрасную историю. Вы — мэтр, она — талантливая ученица. Публика любит такие истории, они цепляют за живое и заставляют людей верить в то, что чудеса возможны. Подобное сделает и фильм, и рекламную кампанию более «человечным». Мы сделаем из этого легенду, которая будет жить долгие годы, учитывая, что это первый мюзикл со звуком в истории.

Дуглас одобрительно кивнул, и я заметил, как его взгляд чуть дольше, чем следовало бы, задержался на танцующей Мэгги. Похоже, голливудский красавец не остался равнодушным к красоте воровки О’Шей.

— Я согласен с Луисом, — сказал Фэрбенкс, — Мэри, тебе нечего бояться. Ты всегда была лучшей, и это не изменится, даже если рядом с тобой будет кто-то новый, кто только начинает свой путь. История может получиться и правда занимательная!

Мэри вздохнула и, наконец, улыбнулась.

— Хорошо, — сказала актриса, — Я попробую. Но только один раз, и, если мне не понравится, я не буду повторять, и вы не сможете меня переубедить. Даже вы, Луис!

— Договорились! — я улыбнулся и почувствовал внутреннее удовлетворение.

Если мы с «МГМ» смогли убедить одну из самых влиятельных женщин Голливуда попробовать то, что я предлагал, это могло открыть передо мной новые возможности. Тем более, Пикфорд поддерживает «Гильдию актёров», и даже более того — занимает в ней одну из главенствующих ролей вместе с Чаплиным и своим мужем. Учитывая, что в «Гильдии» множество противников звукового кино — тот факт, что уже два флагмана Голливуда снимутся у меня — точно подрасшатает позиции злопыхателей, подобных Джону Гилберту.

Фэрбенкс всё задумчиво посматривал в сторону кружащейся О’Шей, и я вдруг вспомнил, что Мэри и Дуглас, которые сейчас стояли рядом и казались такой идеальной парой, в будущем разведутся. Их брак, что сейчас казался таким прочным, рухнет в один миг, породив множество неприятных слухов.

— А вот и виновница торжества… — неожиданно подмигнул мне Майер и кивнул куда-то за мою спину.

— Ми-и-истер Бережной! — раздался уже знакомый женский голос…