…Ольга будто неживая была, и только по тому, что время от времени вскидывала приопущенные ресницы, понял Витька, думала о чем-то и прислушивалась к небогатым ночью в деревне звукам. В соседнем с домом Ненилы Корнеевны дворе взлаяла собака, петух там же гаркнул раскатисто, но смекнул, видно, что сделал побудку не в срок, и забормотал смущенно: виноват, мол, пес, дурак, попутал пустым лаем, и вскоре затих, а вместе с ним затихло, казалось, и все живое в деревне.
От дороги вздымался запах подтаявшего снега, пахло терпким духом тополиной коры. Эти первые весенние запахи да едва достигавшее нахолодавших щек Витьки легкое дыхание Ольги кружили ему голову. Он, будто оступившись на неплотном у обочины тропинки снегу, склонился к ее приоткрытым губам. Ольга необидно, но решительно уперлась в грудь ему кулачишками и смотрела на него пристально, как будто узнать хотела, что он за человек, Виктор Михайлович.
Витька не нашелся бы сразу, что ответить, спроси его Ольга об этом. Бездумно стоял он. Приятно было ему чувствовать исходившее от Ольги живое тепло, и она, точно догадавшись об этом его состоянии, сказала:
— Хорошо-то как, — и нерешительно разняла его руки.
Не понял Витька, отчего было ей хорошо: оттого ли, что обнимал ее, или оттого, может, что весна стояла на дворе с хмельными запахами в воздухе. Спросить хотел, но Ольга уже брякала щеколдой калитки.
Узнать непременно намерился Витька, почему сказала она те слова. Ерунда, думал иной раз: что гадать, отчего у девчонки сердце млеет, когда потянут с полуденной стороны теплые ветры, но была, чувствовал, в Ольгином признании не только весна виновата.
Через два дня покатил Витька в Степановку на лошади, да зря маялся на неоседланном мерине. Не застал Витька Ольгу. Она на центральную усадьбу уехала. Пешком идти собрался он в Степановку, да узнал, что поедут бригадир с Недогоновым проверять, как подготовились соседи к весеннему севу, и напросился к ним, будто бы для большей представительности делегации.
На лошади до Степановки — что рукой подать, однако выезжать уговорились мужики рано, по заморозку, чтобы вернуться домой по прочной до полудня дороге, и явились на конный двор чуть свет.
В конюховке горела стосвечовая лампочка. На лежанке у самого края спал конюх, а рядом с ним, у стены, похрапывал дед Проня. Он, видно, заскучал на тоскливом зимой пожарном посту до зеленой тоски, пришел поговорить с соседом по прежней работе и остался у него ночевать.
Витька разбудил старика конюха. На стук дверей и на скрип лежанки, когда вставал конюх, дед Проня и ухом не повел. Витька надвинул на лицо ему валявшуюся в изголовье шапку. Дед Проня потянул в нос тесьмовую завязку, чихнул, проснулся и сел на лежанке.
— Горит, что ль, где? — всполошился он, ослепленный со сна сиянием лампочки.
— Вовсю пластает, — сказал Витька. — Полдеревни сгорело.
Дед Проня не встревожился. Дом мог сгореть, ну от силы два дома в разбродно построенной Агаповке, а чтобы сразу полдеревни, такого не бывало никогда даже в летнюю сушь. Дома, понял дед Проня, стояли в сохранности и другое что, вверенное ему для убережения от огня, тоже было цело, но вот сам он оказался не при деле, спросят, знал, отчего он тут, и стал объяснять:
— Я, гляди-ко, печи в общественных помещениях проверял. Не дымят ли, значит, нет ли где трещин?
— И что выявил? — спросил Витька.
— Не везде ладно. Есть и с изъяном, — сказал дед Проня, но не уточнил, где он нашел печи с изъяном, и спросил поспешно, по какой надобности и куда собрались мужики в этакую рань.
— К соседям. Надо посмотреть, ладно ли они к севу подготовились, — отозвался Петр Иванович. — А ты, стало быть, с конюхом обнимаешься?
Дед Проня не почувствовал в словах его угрозы или недовольства, приободрился:
— Устал я, по чердакам-то лазая. Едва до конюховки дотянул. Только до фермы добежать чего стоит, — зачастил он, да спохватился, что ему лучше помалкивать о своем трудовом прилежании, стал собираться, но замер вдруг с надетым на одну руку полушубком. — А вы как? Без кучера?
— Зачем он нам? — Петр Иванович сжевал заигравшую было на губах улыбку.
— Как так зачем? — вскинулся дед Проня. — Соседи к нам каким манером заявились? Три человека и кучер на козлах. Все честь по форме.
Верно — был у степановцев кучер, когда приезжали они подводить итоги соревнования на уборке. Мальчишка был, который, видно, напросился править лошадью, однако кучер: коня он кормил и смотрел за ним, пока управлялись степановцы с делом.
— Вы же, значит, в гости едете по службе, визит у вас, значит, ответно. И в таком разе все должно быть как у гостей. И кучер вам полагается непременно, — настаивал дед Проня.
Уже одет он был: тут, мол, он, кучер, искать — не сыщете такого. Неспроста насылался дед Проня. Угощение выставляла та сторона, что держала экзамен, и вот стоял дед Проня посередь конюховки и с надеждой поглядывал на Недогонова, главного во всей делегации человека. Бригадир на него смотрел, посмеиваясь: решай, дескать, как быть в этом щекотливом вопросе.
— Пусть едет, — усмехнулся Недогонов. — Приставим лошадь караулить.
— Это само собой. Это как есть, — поспешно заверил дед Проня и выкатился на улицу запрягать лошадь.
Степановцы ждали гостей у бригадного правления. Бригадир ихний топтался у крыльца, толпились тут же трактористы. В кругу их Ольга стояла, Витька кивнул ей. Ольга улыбнулась и помахала из толпы мужиков рукавичкой.
В бригадирах у степановцев ходил молодой, недавно демобилизованный из армии парень. Горячий, рассказывали, человек и решительный, в чем, видно, была немалая доля правды. Поздоровался он с агаповцами вежливо, но без надлежащей случаю сердечности и заявил, что техника у них отремонтирована на все сто процентов.
— А это, мил человек, поглядеть надо, — сказал дед Проня и первым заковылял к мастерской, где стояла у степановцев посевная и прочая техника.
Вокруг откопанных из-под снега плугов и сеялок натоптано было, снег умят до дорожной твердости и проеден местами ржавыми пятнами пролитой солярки. Плуги поблескивали очищенными лемехами, лоснились от свежей смазки дисковые бороны и лущильники.
При виде надраенного, где можно, железа Петр Иванович запасмурнел. И было от чего впасть ему в тоску и уныние: лишь на несколько процентов опережали агаповцы степановскую бригаду, а тут, куда ни глянь, сплошное сияние, и, хоть не смотри, клонилось дело к тому, что не спасут его бригаду те невеликие запасные проценты.
Степановский бригадир неотступно следовал за Петром Ивановичем. Держался он уверенно, но волновался. Трактористы степановские волновались, и только Недогонов был средь обязательного тут и набежавшего поглазеть народа непроницаемо спокоен. Он не спеша и внимательно осматривал каждый агрегат. У одной особенно ухоженной сеялки задержался он дольше, чем у других, и поманил Петра Ивановича.
— Смотри, бригадир, соседи ходовые части на шплинтовочные болты крепят, а мы, по старинке, на обычные. Перенять надо, дело стоящее.
— Значит, признаете, что у нас лучше? — Степановский бригадир въелся в Недогонова глазами.
Петр Иванович подавал из-за спины его знаки Недогонову: молчи, дескать, черт тебя побери, тут и без того положение хуже некуда, а тот, ровно и не замечал ничего, был спокойнехонек.
— Признаю, — ответил. — Такой крепеж и за три сезона не растрясет.
— Вот! — просиял степановский бригадир, но унял вскоре распиравшую его радость: неудобно было тут ликовать, тут комиссия ходила, и он только переглядывался со своими трактористами. Те загалдели, что старались и сделали, вторили бригадиру, все лучше некуда.
— Посмотрим, посмотрим, — бодрился Петр Иванович, но уже ясно было, что придется агаповцам признать себя побежденными: хорошо отремонтировали соседи технику.
Совсем затосковал Петр Иванович. Позор принимать, выходило, надо, отдавать переходящий вымпел, но неожиданно и на этот раз удалось сохранить его.
Помог дед Проня.
Пока смотрели агаповцы технику степановской бригады, дед Проня особенно на глаза не лез, ходил все больше следом. А когда стало подвигаться дело к итогам и шатнулись проценты агаповцев не в лучшую сторону, стал он кружить по территории, где стояла техника. Приглядывался дед Проня ко всякой железке: он, дескать, тоже не лыком шит; далеко ушел он, а потом повернул вдруг и направился к степановскому бригадиру. Подступил он к нему решительно, как все равно власть какую представлял или был тут за главного человека:
— Скажи-ка, дорогой товарищ, что спрятано у тебя за сараем?
— За каким сараем? — насторожился степановский бригадир.
— Вон за тем. — Дед Проня махнул в сторону не нового, но еще прочного, старинного строения.
— А-а, там у нас металлолом и рухлядь всякая, — как о чем-то нестоящем сказал степановский бригадир. Он даже вздохнул облегченно: мол, думал, что серьезное, но чувствовалось, что не металлолом за сараем лежит, — очень уж картинно переводил дух бригадир.
— Рухлядь, значит? — переспросил дед Проня и, не дожидаясь ответа, двинулся к сараю. За ним, опережая его, кинулся Петр Иванович, а потом повалили скопом все, кому интересно было узнать, что это откопал там дотошный старик и кто в конце концов одержит победу.
У заветренной стороны сарая стояли две старые сеялки. Их было ремонтировать начали: на подножке лежали болты и гайки, банка солидола стояла на подножке, но, судя по тому, что отскобленное от грязи железо пометило кое-где свежей ржавчиной, работа тут застопорилась давно.
— Ну, это старье, — твердо сказал степановский бригадир. — Списали их.
— И актик на то имеется? — заволновался дед Проня.
Степановский бригадир неопределенно пожал плечами. Но по всему видать — не обманывал он, когда говорил, что списаны сеялки. Ремонтировать и правда рухлядь эту стало бы дороже, чем купить новые сеялки: насквозь проела местами ржа тонкое железо зерновых бункеров, а другое что, не однажды скрепленное электросваркой, держалось на честном слове. И решение, видно, было принято, что надо списать их, но не был составлен акт, в котором бы значилось черным по белому, что числа такого-то текущего 197 . . . года признаны сеялки негодными для работы и подлежат сдаче в металлолом.
— Нет, значит, акта? — наступал дед Проня на степановского бригадира.
Петр Иванович торжествовал и с трудом сдерживал улыбку. Он на радостях сжалился над степановским бригадиром, махнул деду Проне: нет, мол, нет у него акта — не талдычь.
Испортили степановцам сеялки всю блестящую картину, процент получился у них маленький. Петр Иванович обнародовал его немедленно, сказал, что, по предварительным подсчетам, победа склоняется к ним, агаповцам, уточнить надо, сказал, с каким перевесом, и умолк, выжидая, что скажет на это степановский бригадир. Тот ничего не сказал. Он только глянул сердито на стоявшую неподалеку Ольгу — она, видно, должна была доглядеть, чтобы составили трактористы акт своевременно, — и пошел к клубу, где надлежало подвести окончательные итоги и куда все чаще поглядывал дед Проня.
Ольга хотела было в клуб идти, но остановилась и стояла одиноко, смущенная и растерянная. Витька отставать стал от своих, как будто закурить хотел, не мешая никому, а когда прошли мимо него хмурые степановские трактористы, повернул обратно.
Ольга подосадовала.
— О чем я только, дура, думала! Бригадир ведь два раза говорил, чтобы списала я эти сеялки. — И посмотрела на Витьку. В глазах ее тревога была: как, мол, повернется все теперь и что ей будет за оплошку?
— Ничего, перемелется, — сказал Витька беспечно.
Сам он, пока проверка шла, на Ольгу все больше поглядывал да балагурил со степановскими трактористами. Было ему все равно, кто победит. Польза от победы этой, думал он, невелика, на гектары мягкой пахоты ее не пересчитаешь, и даже улыбнулся сейчас, когда представил вдруг, как, должно быть, страстно сражается Петр Иванович в клубе за каждый спорный процент.
— Ничего, — повторил Витька, взял Ольгу под руку и увлек на протоптанную ребятишками тропку.
Тропка вела на вытаявший угорышек с подступавшим к нему из лога лесом. Солнце на угорышке уже растопило на отбеленной снегом прошлогодней траве хрусткий инеек и обогрело сосны. Тепло там было, и Ольга, будто озябнув, торопилась достичь поскорее кромки снега, за которой лежала серая после зимы, но такая желанная весной земля.
Спешно шла Ольга, оступалась оттого часто и каждый раз вскидывала на Витьку озорные глаза: неловкая, мол, она — виновата, да надо ему терпеть, потому что девушка она, а девушкам, как известно, должны парни угождать всячески и всячески о них заботиться.
Витька терпел бы шалости ее и в длиннее этой дороге! Он шаг сдерживал, иногда спотыкался нарочно — вот-вот упадет и хватался за готовно протянутую ему руку Ольги, как будто была она единственной для него опорой. Идти бы так к угорышку и час, и другой, но коротка была ребячья дорога к лету: под ногами скоро зашуршал и поплыл, как песок, зернистый снег, а за неширокой полоской его лежала неприбранная с осени нагая земля.
На опушке леса Витька нашел упавшее дерево. Около него ребятишки костерок жгли недавно и выбрали место с толком. Затишек тут был, не дуло ни с какой стороны, и не ощущался потянувший с солнцем знобкий еще утром ветерок из северных падей.
Витька подсадил Ольгу на отполированный ребятишками до блеска бескорый ствол дерева. Сам примостился пониже, на толстенном суку. Рядом бы сесть надо, да все еще не в себе была Ольга. Улыбалась иной раз она: помнит, мол, что кавалер при ней и надо в таком случае быть веселой, а помнила, видно, прежде всего про оплошку свою. Можно, думал Витька, рассказать какую-нибудь веселую байку про вятских, но сомневался, что сумеет развеселить тем Ольгу. Байками этими сейчас и вовсе мог он вогнать ее в тоску, потому как были вятские в анекдотах головотяпы и раззявы сплошь. Могла подумать Ольга, что намекает на нее. Ждать, решил Витька, надо в данном непредвиденном случае, пока успокоится Ольга и обратит внимание на интересные, должно быть, для нее высоченные сосны и неуверенное на Лысой гриве бормотание тетерева.
Весна весть о себе подавала. Громкий в вешнюю пору тетерев после зимнего молчания голос пробовал. Но еще не токовик булькал на гриве, а какой-нибудь годовалый петушишко. Всего-то и умел он, что вывести с грехом пополам два колена из затейливой у матерых хороводников песни, однако чуфыркал угрожающе и раздувался, должно быть, как если бы драку затеял и от противника его летели пух и перья. Ждать того следовало через неделю, когда сойдет снег на гривах. Тогда ясным утром на выстуженной земле зашумят ошалевшие от любви угольно-черные птицы. Звон тогда будет стоять в окрестных лесах от гомона множества птиц и станет перекатываться эхом по заросшим ельником лесным логам. Все будет звенеть в эту пору: и крик неслышной в глухое время птахи, и обломившаяся льдинка тенькнет чисто и отчетливо, и даже воздух зазвенит, кажется, от едва чутного дуновения ветра.
Уже и теперь веселила глаз заметно посветлевшая хвоя на елках и беззаботно на разные лады покрикивали в лесу мелкие птицы. Эти пока тепло славили, но синичка, видно, окончательно отошла от зимних страхов и уже подпускала в голос хорошо наметившуюся игривость. В песенке ее радость была, что пережила она, птичка-невеличка, лютые морозы, и удивлялась, как хорошо вокруг, и ждала обязательных теперь перемен к лучшему.
Ольга оживилась. Было ли тому причиной веселое «тень-пинь» синицы, или, может, успокоилась она сама по себе, но пропала в глазах ее задумчивость. Витька подсел к ней поближе. Ольга облокотилась на его плечо и припала подбородком на руку.
— Хорошо тут у вас, — сказала она со вздохом и, сев поудобнее, подставила лицо солнцу.
— Да, хорошо, — поддакнул Витька и скосил на Ольгу глаза. Она, чуть смежив подведенные веки, улыбалась. Солнцу, видать, рада была, а может, птичьему гаму. Она слушала крикливых утром пташек и, должно быть, различала в неслаженном гомоне их что-то для себя занимательное.
Ольга ловила каждый доносящийся из леса звук. Витька похвалил себя, что не завел в прошлый раз разговор о цветочках и другой красивой растительности. Мог оконфузиться, потому что ничего толком не рассказал бы он о цветах. Пригляделись они оттого, что были на глазах постоянно. Ольга, наслушавшись Митяя, видно, представляла, как возьмутся тут в недолгом времени лесные лужайки подснежниками, и радовалась, что уже недолго ждать того времени.
— Я после техникума работать сюда приеду, — сказала она.
— Правильно, — подхватил Витька и настроился на тот полушутливый разговор, в котором не всерьез вроде бы все, но за каждым словом таится намерение выведать, что думает собеседник на самом деле. — Мы вам дом отгрохаем и корову купим.
— А это зачем?
— Чтобы укоренялись поосновательней.
— Я и без коровы никуда не сбегу.
Эть. Узнать представилась возможность: неужто, мол, приворожила вас наша глухомань только цветочками-василечками, или завелась, мол, какая-нибудь сердечная привязанность.
— Корова — животная стоящая, — все больше вдохновляясь, сказал Витька. — Без нее тут никуда. Особенно когда дети пойдут.
— Если так, то конечно. Тогда уж непременно придется купить, — улыбнулась Ольга.
— Надо будет. А можно и не тратиться. Можно сразу и дом, и корову.
— Это как? — вроде и не в шутку поинтересовалась Ольга.
— Проще простого. Приглядите какого-нибудь домовитого механизатора — вот и будет все одним махом, да еще и свекровь в придачу. Блины она станет утром печь — м-мм! — Витька блаженно зажмурился: ждет, дескать, в этом случае Ольгу райская жизнь со всяческим в ней счастьем и благополучием.
— Этот вариант, пожалуй, лучше. Я подумаю.
— Ну, тут и думать нечего, — возмутился было Витька, но зашел, понял, разговор в тупик. Ольга только посмеивалась. Не проступало за ее шутливыми, в лад ему, словами ничего такого, из чего можно было б судить о ее сердечных тайнах. И Витька зашел с другой стороны: — Хозяйство в деревне обязательно нужно иметь. Но лучше сначала мужа завести. Мы для вас смотрины устроим. Соберем как-нибудь всех окрестных женихов. Выбирайте!
— А я, может, уже выбрала.
— О-о… — Витька развел руками: тогда, мол, все ясно, тогда ему сказать нечего и даже вздохнул сокрушенно — жаль, дескать, что определилась Ольга так рано и, видно, без всякого к нему отношения. Спросить собрался, кто он, тот счастливчик, но Ольга вдруг посерьезнела.
— Не надо никаких смотрин, Витя, — сказала она отрешенно и уставилась на заснеженные увалы.
Ждал Витька, может, скажет она еще что: не шутила, мол, когда говорила, что уже выбрала себе жениха, или что молода, мол, еще, не думала о нем. Но Ольга молчала, и, кажется, не было у нее никакой охоты продолжать разговор на эту тему. Она вроде запечалилась даже, не заглядывала, как раньше, Витьке в лицо и сидела притихшая.
Ничего не узнал Витька о сердечных делах Ольги. Соображал, что еще предпринять, однако попал, выходило, в неловкое положение: шутить после того, Как закручинилась Ольга, было неудобно, но и на серьезный лад повернуть беседу не просто.
Решил Витька переждать, пока отойдет Ольга от этой невесть отчего нахлынувшей на нее печали, и, будто его тоже занимало что-то на горизонте, покусывая травинку, смотрел на увалы.
Лес там высился. Голубой он был совсем у кромки неба и темный в логах до черни. Сквозь сумрачность его кое-где проступали белые плешины заснеженных лужаек. Снег на них уже подплавлен был и покрылся тонкой корочкой льда. Сверкал он на солнце, как стекольное крошево, и было, казалось, на увалах только два цвета — это вот светлое сияние снега да темная синь хвои.
Может, и еще что увидел бы Витька на увалах и в ближнем логу — время было такое, когда менялось все в лесу и все живое там пришло в движение, — но не всматривался он в открытые взгляду прогалы: мешала маячившая у виска непокорная прядка Ольгиных волос.
Ветер иногда задувал ее на лицо Витьке. В такие минуты пахнет, казалось, ему, едва уловимо духами и еще чем-то волнующим не от Ольги, а единственно от этой трепыхавшейся перед глазами кудрявой прядки. От запахов тех стесняло дыхание и пухло, чудилось, в груди сердце…
В деревне у клуба неожиданно заблажил дед Проня. Кричал он невнятно, однако можно было разобрать: звал Витьку.
Витька встал. Ольга теперь вровень ему была, сидела близко. Только качнуться — и можно припасть к ее губам.
— Мне пора, — пересиливая себя, сказал Витька.
— Что? Куда пора? — не поняла Ольга.
— Домой ехать надо.
— А… Да, да. Это вас зовут?
— Меня. — Витька сгреб руки Ольги, тиснул их, да не рассчитал, как надо пожимать эти маленькие ладони. Ольга ойкнула. Без кокетства ойкнула она, сдернула варежки и дула потом на руки тоже без кокетства. И оттого, что делала она это совсем по-детски, была она хороша особенно.
Витька шагнул к Ольге, обнял ее, поцеловал и кинулся к натоптанной ребятишками тропке.
На полпути он оглянулся.
Ольга стояла у дерева с поднятой рукой — не то платок поправляла, не то помахать ему собралась. И была, кажется, удивлена и растеряна.
— На танцы приду! — крикнул Витька, побежал, и скоро под ногами у него захрустел и поплыл подтаявший снег.
Дед Проня подогнал лошадь к клубу, упряжь в порядок приводил, как самый радетельный кучер, и держался с превеликим достоинством: может, мол, он за лошадью ходить, а при надобности и поважнее что может. Был он навеселе, но силился не показать этого: смотрел трезво и ворчал по-трезвому немногословно.
— Где пропадал? — спросил он строго, когда завалился Витька на разложенное и уже взбитое в санях сено. — У меня глотка-то не луженая скликать тебя, ветрогона этакого.
— Победу закреплял.
— В магазине, что ль? — посунулся к Витьке дед Проня.
— Нет, я победу с другой стороны подпирал, — сказал Витька неопределенно, чтобы помурыжить запоглядывавшего в сторону единственной в Степановке торговой точки деда Проню.
У магазина, могло статься, ошивались знакомые ему старики, и он, видно, прикидывал, что не худо бы повидаться с ними и, коль выпадет, отметить встречу. Но при деле он был, вздохнул сожалеюще: нельзя, мол, ему отлучаться от лошади, засуетился вдруг и разобрал вожжи.
На крыльце клуба появился Петр Иванович, следом шел Недогонов, и рядом с ним — степановский бригадир.
— Теперь до осени, — сказал степановский бригадир и подал руку поджидавшему его Петру Ивановичу. — Осенью поглядим, кто кого.
— Само собой, — охотно согласился Петр Иванович. Покладист он был, оттого что снова остался переходящий вымпел в Агаповке. Правда, страда, знал, подойдет своим чередом, однако до той поры чуть ли не полгода предстояло хозяйствовать. За этот срок много чего могло случиться: бригадира могли сместить в Степановке, град мог пройти полосой над полями соседей, и рассчитывал Петр Иванович опять одолеть их, но внешне выражал готовность быть побежденным: мол, понимает — обидно степановцам ходить постоянно в отстающих, а для агаповцев, если и уступят когда в соревновании, беда невелика.
В дороге Петр Иванович задремал. Ехали молча. Дед Проня помалкивал, как все, но крепился через силу. Вклад он в победу внес и поговорить о том хотел обязательно.
За деревней, когда лес заслонил последние дома Степановки, дед Проня не выдержал, стал о погоде толковать: добра, сказал, она, зори на урожай показывают да на то еще, что в скором времени должны перепасть первые дожди. Разведку производил он, ждал, кто что подхватит, чтобы затеять разговор на интересную для собеседника тему, а потом увести его незаметно в выгодную для себя сторону. Но не поддержал никто деда Проню. Тогда он на степановцев повернул:
— Слабы, гляди-ко, супротив нас соседи. Который год верх взять не могут.
— Впредь то же будет, — подал голос Петр Иванович.
— Ой ли? — усомнился Недогонов.
— А что вдруг? — вскинулся Петр Иванович, будто и не дремал он и не клонило его в сон.
— Так ведь победа-то у нас нынче липовая.
— Отчего же она липовая? — спросил Петр Иванович и вроде даже обиделся, что слышит такие речи от Недогонова.
— А сеялки? — втерся в разговор дед Проня. — Это ж форменное безобразие.
— Дались вам эти сеялки! — осерчал неожиданно Недогонов. — Только и дел-то, что надо было еще осенью сдать их в металлолом или в овраг столкнуть и составить о том акт.
— Не свезли же. И акта не составили, — ухмыльнулся Петр Иванович. — Нет, не составили. Значит, работать на них собирались, да проволынили и не успели отремонтировать.
Дед Проня держал сторону бригадира.
— Точно, — сказал он. — Были у них такие намеренья. У сеялок-то все как есть к ремонту подготовлено. Определенно, работать на тех сеялках готовились.
— На такой-то рухляди?
— Может, и не годятся, Аким Петрович, те сеялки никуда, но должно быть в таком случае подтверждено это документально. — Петр Иванович, заслонясь от ветра воротником пальто, припал на пригретое место и затих, давая понять, что дело для него совершенно ясное и спорить он больше не желает.
Дед Проня поговорить еще хотел, сказать наконец, что был он сегодня в делегации тоже не последним человеком, и с надеждой поглядывал то на Витьку, то на Недогонова.
Витька чему-то улыбался. Недогонов курил и ушел, казалось, весь в это занятие. Не будет, понял дед Проня, дельного разговора, устроился поудобнее в головках саней и, как притаился там, сидел недвижно, слушал скрип ослабевшей завертки да хруст оседавшей под полозьями подтаявшей дороги.