За окнами творился ясный мартовский день.

Дядя Митрий слушал сквозь сон, как поскрипывает его старая изба, и с нетерпением ждал, когда встанет на дворе солнце, чтобы, как каждое утро, заняться неспешной домашней работой, но вдруг вспомнил, что ему нужно, не мешкая, собираться в дорогу.

Он осторожно спустился с печки на холодный пол выстуженной избы, нашел сапоги, и, зная, как студено в их кожаном нутре, высоко намотал холщовые онучи. Ногам стало тесно, но тепло. Разминая засохшие портянки, он прошелся по просторной горнице, потом надел фуфайку, повязал шею старым головным платком покойницы жены и, как всегда перед дорогой, присел к столу.

Дядя Митрий уже давно готовился к этому дню. Осенью ему отказали от последней стариковской работы. На стражу дубовских складов заступил Никанор Дудочник. Ему было семьдесят восемь лет, и он имел старую, но еще исправную одноствольную «тулку» со всем огневым припасом. Дядя Митрий был старше Никанора на два года и совершенно безоружным, что и послужило причиной его полной отставки от артельных дел. После октябрьских праздников дядя Митрий стал хлопотать пенсию.

Он с немалым трудом добыл нужные бумаги, и теперь, когда они вот уже вторую неделю лежали в кармане его новой фуфайки, дядя Митрий почувствовал, как отдаляется от него вся его прошлая жизнь.

Он уже несколько лет никуда не выезжал из Дубовки и боялся дальней дороги, со дня на день откладывая свое нелегкое путешествие, и даже хотел было положиться на председателя сельсовета, но тот надоумил его сходить самому, потому что в бумагах якобы были какие-то неясности.

Из района дядя Митрий рассчитывал вернуться домой засветло, но с запасом наметал в загон сена, выпустил из конюшни исхудавших за зиму барана и суягную ярочку. Под навесом кинул на дощатый полок две горсти овса курицам, а потом оглядел подворье.

Каждая вещь радовала глаз и лежала на своем месте. Только покосившийся сарай да сопревшая изгородь были давней болью дяди Митрия. Он знал, что уже никогда не починит сарай, и все-таки числил эту работу среди других неотложных дел и наказал себе зайти в районе в хозяйственный магазин, чтобы приглядеть кровельных гвоздей.

Дядя Митрий чуть было не ушел со двора, не заперев дверей. Вернулся, долго искал замок, а когда навесил его на дверь и по старой привычке спрятал ключ под лестницей, заныла поясница. Она будто загодя заставляла его свыкаться с положением пенсионеров, которым сам бог велел болеть и лечить старческие недуги.

Спину отпустило уже в дороге.

Дядя Митрий одолел небольшую горку, остановился перевести дух, а потом сменил короткие шажки на широкий шаг и обрадовался, что идет еще ходко и, может быть, как два-три года назад, осилит дорогу за четыре часа. Он не торопился, но смутная тревога все еще не оставляла его, и, норовя утвердиться в прежнем положении крепкого мужика, дядя Митрий незаметно прибавил шагу, явственно чувствуя, как порой не хватает дыхания и громко толкается в груди сердце.

«А ить могу еще, елки зеленые», — сказал себе дядя Митрий. И, уже не боясь, что опоздает к назначенному сроку в район, сошел с дороги на наст.

Ядреный утренник спаял подтаявший снег в крепкую ледяную корку.

«Толсто, должно быть», — мимоходом подумал дядя Митрий и тотчас забыл об этом, занятый теперь единственной мыслью: угадать дорогу на старое и добычливое токовище косачей.

Он уже забыл, когда охотился последний раз. Но каждую весну, услышав песню токовика, воскрешал из полузабытого прошлого распластанного на земле тетерева. Это была его последняя добыча и, может быть, поэтому навсегда осталась в памяти.

По верхушкам высоких березок хлестнули первые лучи солнца. В прогалине между низкорослыми елушками белой холстиной обозначилась летняя дорога. Она огибала плешивую гору, на самой маковке которой чернела вытаявшая земля с седыми кустиками прошлогоднего пырея.

«Не иначе как расхлестал птицу Дема», — подосадовал дядя Митрий, а потом пожалел, что так далеко отошел от дороги и теперь, чего доброго, не управится с делами. Он повернул обратно и замер: в лесном логу неподалеку настороженно чокнул глухарь, и, будто спеша опередить его, сразу длинным коленом зашелся старый тетерев, дядя Митрий узнал его по голосу. Только этот, меченный дробью и клювами множества соперников, вел песню неспешно и с особой зазывностью.

Не однажды видел дядя Митрий тетеревиные бои, слышал разные голоса хороводников, но по-настоящему завораживала его только песня этого токовика. Правда, старик заметно сдал: в голосе его уже не было прежнего звона, явственно обозначились изъяны на плавных переходах от колена к колену!

— Шкандыбает еще, старый хрыч, — восхищенно сказал дядя Митрий, пораженный живучестью птицы, и, чтобы ничем не потревожить песню своего старого знакомого, тенью скользнул в кусты ивняка.

На обратном пути дядя Митрий решил снова завернуть в этот лесок и, если у старика не сменились былые обычаи, послушать его вечернюю песню. Она была такой же, как на заре, и начиналась на самом закате солнца, когда от деревьев ложились на землю сумеречные тени и убыльно тенькали лесные ручеишки.

В затишавших перелесках песня косача казалась особенно торжественной, и, чтобы не посягать на нее, дядя Митрий Никогда не стрелял вечером. Он только слушал, как истомно бормочет косач, не таясь, курил в шалаше толстенные самокрутки и уходил домой поздно вечером вдруг помолодевший и несокрушимо уверенный в своих силах.

Дядя Митрий хотел поспеть в собес к началу работы, резонно полагая, что в ранний час начальство бывает добрее, а посетители не успевают обложить двери кабинета. Выходя из дому, он прикинул, где должно застать его солнце, и теперь отметил, что окончательно выбился из расписания: солнцу, по его мнению, следовало быть еще за горой, а оно уже на добрую четверть поднялось над старым вязом.

Потянуло холодным верховым ветром.

От ветра дядя Митрий полагал укрыться в лесу, но до него было еще больше двух верст и только-только показалась крыша полевого тока, где он намеревался отдохнуть. Теперь он решил обойтись без перекура и направился к току только затем, чтобы не сбиться с прямого пути и посмотреть мимоходом, как надежна его самая последняя плотницкая работа.

Этот ток дядя Митрий поставил десять лет назад. Тогда он еще уверенно махал топором и, хоть не было в руках прежней силы, норовил не отставать от молодых артельщиков.

По праву бригадира ему надлежало только распоряжаться, но он собственноручно вырубил в переводах косые пазы стропил тем единственным способом, каким владел только он, и надеялся сейчас увидеть тесовую крышу прямой и с ровными покатами на обе стороны.

Еще толсто было на крыше снега, еще не вытаяли двуохватные столбы-подпорки, и, верно, никто бы не сказал, сколько стоять току: он был по-прежнему прям, и все-таки дядя Митрий почувствовал, как через год-другой поведет ток на сторону. Вешние воды подмыли столбы, знать, уже тронутые внутри плесенью и гнилью.

«Оборонить надо».

Дядя Митрий прикинул, какой высоты следует сделать завал в канаве, куда отвести воду, и пожалел, что никто не согласится ремонтировать с виду еще хороший ток.

— А вот, помяните мое слово, падет хоромина, — сердито сказал он и вдруг вспомнил избы, какие поставил во всех окольных деревнях.

«Стары, должно быть. Иные третий десяток достаивают. Перебирать надо», — как о предстоящем деле подумал он, уже зная, с какого дома нужно начать эту работу.

Под первую очередь попадала изба Никанора Дудочника. Она заметно накренилась в улицу. И каждый раз, когда дядя Митрий проходил мимо этой избы, он самыми последними словами честил про себя хозяина.

Никанор Дудочник издавна слыл человеком прижимистым и, будто нарочно, чтобы утвердить эту молву, заставил сложить дом на старые стойки. Зная, что быть этой избе постоянно на глазах, дядя Митрий вкопал стойки с особым бережением. Он подстелил под них бересты, обложил камешником и битым кирпичом, а веку прибавил мало.

Опасения дяди Митрия оправдались. Через десять лет веселый пятистенок сначала едва заметно накренился вперед, а потом, как перестоявший гриб, осел на самую матицу пола и окончательно утратил свою завидную стать.

Верно, уже и другие дома ждали плотников. Дядя Митрий беспокоился, что захожие люди сделают все не так, как обладил бы он сам, и боялся за сохранность резных наличников и жестяных флюгерков.

Знать, из-за них прослыл он человеком легкомысленным и, к радости соседских ребятишек, безотказно мастерил им погремушки. Заказчики трещоток величали его дядей, И это поначалу даже нравилось ему. Было время, пятнадцатилетние сверстники изнывали от зависти, потом незаметно обошли в новых ремеслах по машинному делу. Их стали величать по имени-отчеству, выбирать за красный стол на собраниях, а он на всю жизнь остался дядей и под веселую руку еще делал ребятне замысловатые свистульки.

Сам дядя Митрий виноватил в этом свою хворую Мотрю. Она задолго до времени родила первого ребенка мертвым и с той поры никак не могла одолеть какую-то затяжную болезнь. Он втайне сердился на нее за бесплодность, но вспомнил теперь без прежней досады и даже удивился, что как-то поутихла тоска по сыну-наследнику.

— Чего уж, — окончательно примирясь с женой, сказал он тихо, а потом снова начал перебирать в памяти избы, которые могли сохраниться, не тронутые чужим топором.

Дядя Митрий надеялся, что обложные осенние дожди и болотная сырость все-таки пощадили несколько домов в Дубовском лесничестве, куда, он знал, ему уже не дойти, и остановился на новой колхозной мельнице.

Каждую постройку дядя Митрий числил в определенном разряде. На первом месте значились дома. По второму сорту шли бани и амбарушки. Склады и навесы он никогда не считал стоящей хороминой, но строил охотно, почитая их за особую общественную надобность. И только мельницу дядя Митрий никак не мог присовокупить к какому-нибудь рангу. Она была особым случаем и занимала в плотницкой работе его самое неопределенное место, потому что была единственным строением такого рода и ставилась при самых непредвиденных обстоятельствах, когда дядя Митрий окончательно отошел от строительных дел.

В начале августа, когда зажиревшие перепелки выговаривали свое «пить-полоть» без прежнего рвения, стали в Дубовке поговаривать, что нужно ждать нового председателя. Правда, говорили об этом давно и все попусту, но на этот раз слухи подтвердились.

Нового председателя привезли накануне большого спаса. Из приречных банек в улицу явственно наносило запах самогонки. Кое-где пробовали голоса особенно нетерпеливые песенницы. Но на собрание колхозники пришли всем миром и проголосовали за будущего председателя также без разнобоя. Потом, как водится, председатель держал речь. Он обещал достойно править колхозом и еще что-то, чего дядя Митрий не разобрал, скрип расшатанных скамеек и сдержанное, но все-таки шумное покашливание окончательно заглушили голос оратора.

Дядя Митрий ушел с собрания последним. Он так и не понял, что ожидать от нового председателя. Против прежнего Иван Иванович Птица взял и голосом и ростом. И хоть был он одет, так же, как бывший председатель, в защитный френч и широкие галифе, но держался осанистее.

Из-за поясничных болей дядя Митрий давно уже просил определить его в сторожа. Но для этого будто бы следовало собрать заседание правления, чего прежний председатель так и не сделал, и теперь, когда после недавнего ненастья поясница стала болеть постоянно, дядя Митрий, почти уверенный в успехе так долго несбывавшегося дела, решил просить об этом Ивана Ивановича.

— В сторожа, говоришь, потянуло? — переспросил Птица, пристально разглядывая дядю Митрия, будто боялся дать маху и хотел определить точно — приспело ли время водворить его на стариковскую должность. — Я, конечно, не против.

— А тут и супротивничать нечего, — подхватил дядя Митрий, — совсем поясница отказывает. Тем только и держусь, что натираю ее, проклятую, хреном.

— Подумать надо, тут с кондачка не решить, — твердо сказал Птица и неожиданно спросил: — Постой-ка, а не ты ли дядя Митрий, который, говорят, строит замечательные дома?

— Он самый, — подтвердил дядя Митрий.

Птица встал со стула, вышел из-за стола, а потом, как на собрании, торжественно сказал:

— В таком случае быть тебе начальником строительства электростанции.

Дядя Митрий опешил.

— Не осилю я эту работу. Сроду не ходил в начальниках, — растерянно сказал он.

— А тут и осиливать нечего. Опыт у тебя большой. Вот и применяй его на конкретном объекте, — как о решенном деле сказал Птица.

— Не осилю, — повторил дядя Митрий и, чувствуя, что ему не устоять против председателя, по старому солдатскому правилу решил противиться до конца и отходить на запасные позиции только в крайнем случае.

— Эка, заладил, братец, — нахмурился. Птица. — Я вот тоже мало что смыслю в колхозном деле, а научусь. Книжки буду читать, с народом посоветуюсь.

— Не силен я в грамоте-то. Две зимы приходской школы — вот и вся наука, — намеренно умалил дядя Митрий и вправду невеликое образование.

Но ученость для начальника строительства, видать, была не самым необходимым качеством, и потому Птица даже бровью не повел на заявление дяди Митрия.

— Слышал я, жалуются хозяйки: темно, дескать, а оттого и детей много? — одними глазами усмехнулся Птица.

— Есть, слава богу. Ведь им, несмышленышам, не прикажешь, — уклончиво ответил дядя Митрий.

— А надо приказать, — вскинулся Птица, — скоро мы, дед, будем повелевать всем. Селу сегодня культура нужна. Вот и будем ее проводниками. И начнем завтра же.

Дядя Митрий ушел из правления вконец обескураженный. Даже поясница, что вот уже которую неделю все сильнее напоминала о себе, вдруг перестала болеть и лишила его последней надежды отказаться от должности.

Перед тем как заступить в начальники, дядя Митрий не спал всю ночь. Под неумолчный стрекот сверчка он тягостно размышлял, как строить эту невесть какую хоромину. И вздремнул только на зорьке, когда скрепя сердце смирился с новым положением.

Но быть начальником оказалось не так тягостно, как предполагал дядя Митрий. По мнению Птицы, строительство следовало начинать с электрической линии, и дядя Митрий распорядился через каждые пятьдесят метров вкопать, вдоль деревни пятиметровые столбы. Приезжие парни натянули на них провода, а под потолок каждой избы повесили лампочку. После этого дядя Митрий целый месяц справлял должность на пустом месте и крепко надеялся, что Птица не найдет плотинных мастеров. Электростанции, слышно, строили не только в Дубовке. Мастера были нарасхват, и все-таки к исходу бабьего лета Птица привез рыжего мужика и двух одинаково кудрявых и одинаково угрюмых парней.

— Цари и боги! — восхищенно сказал Птица. — Тем только и взял, что положил им хорошее медовое довольствие.

Парней звали Кольшей и Сысоем, рыжего мужика Будеем, но мудреное имя главного мастера никак не прибавляло святости его конопатому лицу.

На постой мастеров определили к Веруньке. Кольша и Сысой в первый же вечер будто бы совсем не по-божески приставали к хозяйке. Это обстоятельство основательно пошатнуло и без того невеликую веру в мастеровых, однако, подумав, дядя Митрий скинул вину на молодость. Он очень надеялся на помощь мастеров и решил пока держать полный нейтралитет и ни в коем разе не склоняться на сторону дубовских сплетниц.

Строительство по желанию плотинных мастеров начали в чистый понедельник.

Птица вручил дяде Митрию скатанные в трубку бумаги и наставительно сказал:

— В этих чертежах вся электростанция. Делай, как тут обозначено. И чтобы точно по размеру! Ясно?

— Ясно, — сказал дядя Митрий и, развернув чертежи, уставился в совершенно непонятную мережку линий и кружочков.

— А мудрёно, гляди-ко, — с деланным восхищением сказал он, чтобы привлечь внимание Будея.

Будей прицелился прищуренным взглядом в чертеж и авторитетно сказал:

— Проще и быть не может. Где жирная черта — стена капитальная, ложь бревна. Потоньше — полукряжи годятся, а где и вовсе тоненько обозначено, досками пользуйся. Понятно?

— Понятно, — как эхо отозвался дядя Митрий, чувствуя, что и в самом деле может оскандалиться и — не дай бог — накликать на себя беду.

До этой поры он все-таки не терял надежды, что все как-нибудь образуется, и только теперь, когда уже никак нельзя было отказаться от должности, понял, что придется обходиться своими силами.

Будей начал свою работу с разметки. Дядя Митрий — с фундамента этого не известного доселе строения, которое именовалось на чертеже машинным залом. Пока Будей вымерял размеры водослива, плотники основали два первых ряда. Правда, получились они неказистыми, но Будей отозвался о них очень похвально и даже сказал, что сделано совсем по чертежу.

Птице основка не понравилась.

— По длине коротко. Просторнее надо! — потребовал он.

— Наставим, — храбро соврал дядя Митрий и замер, чувствуя, как надвигается та самая беда, которая, по его предположению, должна была прийти все-таки позднее, но застигла его в самом начале руководящей работы.

— Валяйте, — великодушно разрешил Птица. — Только в последний раз. За переделки буду взыскивать, — назидательно добавил он и отправился к плотинным мастерам.

Кольша и Сысой нетерпеливо переминались неподалеку, и едва Птица отдал последние указания, пошли навстречу и, как караульные, тесно встали с двух сторон.

Птица рассиялся.

— Как дела, орлы? — бодро, но заметно заискивающе спросил он.

— Как в аптеке, — в тон председателю ответил Кольша.

— А там, как известно, все тютелька в тютельку, — игриво подхватил Сысой и все так же игриво прибавил: — А в озере, товарищ председатель, караси водятся.

Он выхватил из кармана здоровенную рыбину. Карась отливал червонным золотом и, даже облепленный табачным крошевом, выглядел очень аппетитно.

— Хорош! — восхищенно протянул Птица. — В сметане особенно.

— И если обвалять в сухариках, — подхватил Сысой.

Птица вожделенно исследовал карася и вопросительно посмотрел сначала на Сысоя, потом на Кольшу.

— Одну минуточку, товарищ председатель, — скороговоркой сказал Сысой и выхватил из-под куста прочный капроновый бредень.

Птица довольно крякнул.

Сысой и Кольша, поеживаясь и незлобно переругиваясь между собой, полезли в холодную воду озера. Птица давал указания. Первый же заброд принес рыбакам десяток литых карасей. Видать, Птица хорошо разбирался в рыбном деле. Он даже изъявил готовность сменить одного из рыбаков, но Сысой после третьего захода прикинул, сколько потянут караси, и авторитетно заявил, что пойманного хватит на всю артель.

Чистил рыбу и варил уху Птица. Он долго колдовал около закопченного ведра, то прибавляя, то убавляя огонь, и все-таки уха получилась без должного навара и основательно припахивала тиной.

Болотные запахи совершенно не повлияли на аппетит председателя, но окончательно подорвали в глазах Птицы репутацию дубовских озер.

В следующий раз Птица принес пачку лаврового листа и какие-то коренья, дополненные мелкой беленой солью, которая должна была извести все нехорошие запахи. Она, видать, сделала назначенное: из ведра несло травяным духом.

Будей признал уху форменным объедением. После третьей стопки «Московской» его единодушно поддержали Сысой и Кольша, чем бесповоротно утвердили уховарный авторитет председателя.

Вечером дядя Митрий заболел животом и по случаю такой неожиданной напасти постелил себе у порога. То и дело выбегая во двор, он всматривался в холодное малооблачное небо.

Дядя Митрий ждал дождя, надеясь, что непогода убавит прыть рыбаков, и с ужасом вспоминал, как грозился Птица сварить какую-то ростовскую уху, куда, по его словам, следовало положить несколько стручков красного перца.

Наутро дядя Митрий не застал в окне багровых отблесков зари.

«Проспал, старый! Видать, немощь впритруть подступила», — заполошно подумал он и вскочил с постели.

На оконном стекле густо лежало просево дождя. К полудню холодный бусенец разошелся в затяжной дождь.

Птица на строительство не приехал. Плотинные мастера отсиживались под навесом и будто бы ждали какой-то особенно прочный цемент.

— А вы бы по старинке, из кряжей водоводы-то сложили, — посоветовал дядя Митрий.

— Нельзя. Тут прочность, дед, нужна. Вода — стихия. Она дерево в щепу разнесет, — авторитетно отрезал Будей.

Дядя Митрий согласился. И, может быть, по причине этой самой покладистости Будей помог ему распутать на чертеже замысловатую вязь из кружочков и черточек. Для большей ясности он нарисовал это место на отдельном листке бумаги, но, будто напрочь забыв свое недавнее наставление по жирным линиям класть кряжи, обозначил их полукряжами.

— Ить слабовато будет, — робко возразил дядя Митрий.

— В самый раз. Они там тоже ошибаются, — сказал Будей и показал наверх.

В подтверждение того, что начальники тоже люди, а не ангелы, Будей рассказал, как из-за неправильного проекта рухнула в соседнем колхозе ферма.

— Вот так-то, дед, — наставительно подытожил он, подомовитей умащиваясь на пригретое место в стружках.

На другой день плотинные мастера не вышли на работу. Они будто бы крепко повздорили с председателем и отбыли в неизвестном направлении, оставив после себя солидный долг и две пустые кадочки из-под меда.

Колхозники ругали председателя, плотников и ждали отчетного собрания.

Дядя Митрий по-прежнему держал нейтралитет. Он побаивался, что гнев колхозников может, чего доброго, перекинуться на него, а там, того и гляди, попадешь в главные ответчики. Издавна привыкнув справлять любое дело основательно, он никогда не краснел за свою работу. И теперь, пока не пришла большая беда, дядя Митрий счел бегство плотинных мастеров очень удобным предлогом отказаться от должности.

Он пришел в правление рано утром, когда Птица бывал в хорошем расположении духа, но застал его хмурым.

— Чего, дед, тоже меду захотел? — не здороваясь, спросил Птица.

— Мед, он, конечно, ничего, — сказал дядя Митрий, чтобы выиграть время и угадать, куда клонит председатель.

— Нету, дед, меду! — отрезал Птица.

— Откуда ему быть-то: взяток нынче был небогатый, — подтвердил дядя Митрий и, помолчав для приличия, нерешительно спросил: — Вроде бы ослобонять меня, товарищ председатель, от должности надобно? Строительство-то, видать, закрывать будем?

— Ни в коем случае! Мельницу возведем, — сказал Птица и снова утвердил дядю Митрия начальником строительства какой-то диковинной мельницы. Она будто бы сама сортировала зерно и муку, и поэтому от строителей требовалось умение, а от начальника строгий догляд и надлежащее руководство.

Дядя Митрий мужественно принял новое назначение, втайне рассчитывая на какую-нибудь случайность, которая положит конец новой затее председателя и в конце концов отведет его от должности.

Надежда дяди Митрия не сбылась. Он благополучно подвел мельницу под крышу, а забивая серебряный гвоздь, хотел было водрузить на конек жестяного петуха. Однако хоромина была совершенно не похожа на аккуратненькие избы. И оттого, что должна была служить обществу, дядя Митрий счел петушка неуместным и ограничился маленькой дощечкой, на которой вырезал месяц и год окончания строительства.

«А ведь жива, должно быть, мельница», — радостно подумал дядя Митрий.

Теперь, когда все, что было связано с ней, отошло в далекое прошлое, она, как и прежде, оставалась нелюбым детищем и все-таки была в числе всего построенного.

Глянув на солнце, дядя Митрий убедился, что никак уже не будет в собесе первым посетителем, и решительно свернул с большака на зимник, чтобы посмотреть, что сталось с его хороминой, и вынести окончательный приговор своему умению.

В последний раз дядя Митрий ездил на мельницу, когда еще жива была Мотря. Разделив свою жизнь на две части — одна была прожита с женой, другая без нее, — дядя Митрий относил все события в ту или иную часть и нередко, как и теперь, не мог вспомнить ни года, ни месяца случившегося. Ему рассказывали, что мельница получилась добротная и исправно несет свою службу, но дядя Митрий сразу заметил изъяны, которых не увидели другие.

Мельница и правда стояла еще крепко. И только там, где дядя Митрий попустился чутьем мастера и сложил хоромину по указаниям Птицы, была она без должной красоты, будто строили ее разные мастера, что не могли поладить между собой. Кое-где между бревнами уже наметились щели. Сквозь них еще не задувало, и, видать, никто не хватится подклинить углы, набить свежего моха, пока не пробьется в мельницу ветер. Но тогда будет поздно, тогда уже будут отваливаться подопревшие углы, выгнется горбом крыша и подломятся тоненькие свай колесника.

Дядя Митрий еще никогда не видел, чтобы его постройка начала рушиться сразу со всех сторон, и напрасно силился найти то место, где был главный изъян.

Он, как всякий мастер, хотел теперь услышать об этом со стороны, но на мельнице никого не было, и дядя Митрий изменил своему извечному правилу: он не сказал о своей работе ни худого, ни доброго, по-прежнему оставив мельницу в числе хоромин особого рода.

В районное село Усовку дядя Митрий пришел после полудня. Служилый люд после обеда расходился по учреждениям. По двум главным улицам бойко ходили автомашины, а деревянные тротуары, по дубовским понятиям, как на Первое мая, были запружены пешеходами. Раньше дядя Митрий любил потолкаться среди этих, по его убеждению, особых людей, обойти магазины и хотел было, как прежде, заняться изучением товаров. Но радио на столбе передавало программу передач, и, значит, время перевалило за три часа.

«Однако не успею», — подумал дядя Митрий и скрепя сердце отправился искать собес.

Изредка бывая в районе, дядя Митрий со страхом приглядывался к новенькому дому с веселыми наличниками. Теперь собеса в нем не было. С того времени, когда дядя Митрий был в Усовке последний раз, район закрывали и восстанавливали снова и, видать, разместили собес в другом здании. Памятуя, что учреждения располагаются в добротных домах, дядя Митрий обошел все представительные здания, пока ему не указали на маленький одноэтажный домик.

Силу учреждений дядя Митрий издавна мерял внушительностью дома, в котором оно располагалось, а поэтому основательно усомнился в авторитетности собеса и даже не вытер о резиновый коврик грязные сапоги, о чем, впрочем, пожалел сразу же, едва переступил порог чистенькой приемной.

Из-за машинки на маленьком столике на дядю Митрия мельком глянула девушка с пышными волосами, завитыми в мелкие колечки, и, не поднимая головы, сказала:

— Заведующий занят.

— А я, милая, подожду, издалека пришел, — покорно отозвался дядя Митрий, а потом с опаской посмотрел под ноги.

На полу разлилась небольшая лужица. Она росла на глазах и грозила дойти до внушительных размеров. И, видимо, только эта угроза заставила девушку неслышно скользнуть за обитую клеенкой двустворчатую дверь и тотчас выйти обратно.

— Проходите, — на ходу обронила она и опять уселась за свой столик.

В просторном кабинете дядя Митрий не сразу разглядел заведующего. Длинный стол, со всех сторон окруженный тесным рядочком блестящих стульев, упирался в другой, поменьше, и там, за этим тоже не маленьким столом, склонился над бумагами заведующий. Дядя Митрий робко подошел к нему и, когда одолел добрую половину пути, вдруг признал в нем Птицу.

Жизнь, видать, обошлась с ним милостиво. На круглой голове, как встарь, курчавились не побеленные сединой черные волосы, а глубокие скобки морщин около рта будто разгладились, стали почти незаметными. И только галифе и френч на Птице по-прежнему были все того же темно-синего цвета и того же покроя, словно заведующий готовился к встрече со старыми знакомыми и, чтобы предстать перед ними в былом обличий, приберег костюм специально для этого случая.

Напоминая о себе, дядя Митрий кашлянул. Птица оторвался от бумаг и, близоруко щурясь, долго рассматривал его.

«Теперь я, товарищ заведующий, даже в сторожа не гожусь», — подумал дядя Митрий и — авось еще помнит Птица первую встречу с ним — хотел сказать это вслух, и хорошо, что не сказал: Птица нахмурился, что в былые времена не обещало ничего хорошего, а потом недовольно спросил:

— Насчет пенсии, я полагаю?

— Точно так, — подтвердил дядя Митрий.

Птица помолчал, а потом неожиданно просиял и гаркнул во всю силу все еще могучего голоса:

— Постой-ка, дед, а не ты ли строил электростанцию в Дубовке?

— Я самый, — в свою очередь просиял дядя Митрий и, сев на первый подвернувшийся стул, храбро выставил грязные сапоги.

— А ты, однако, сдал, дядя Митрий. Да и я, признаться, не тот, — упавшим голосом сказал Птица, верно, намекая на свою располневшую фигуру. — Что и говорить: укатали сивку крутые горки. Я ведь после вашего колхоза еще одно хозяйство поднимал. Только разошелся — бац! — и перевели в район возглавлять банно-прачечное хозяйство, а вскоре стали укреплять пенсионное дело, и вот угодил в заведующие.

— Такая уж у вас работа — руководить, — сказал дядя Митрий, чтобы поддержать разговор в этом, должно быть, приятном для Птицы направлении.

— Всю жизнь руковожу, — устало отмахнулся Птица, а потом вдруг спросил: — Ну, а как у вас с рыбой? В озерце, наверное, карася тьма-тьмущая?

Дядя Митрий никак не ожидал, что разговор повернет на рыбу. Он ничего не слышал о численности карасиного поголовья. «Однако карась — рыба немудреная и живучая, должно быть, не перевелся», — подумал он и твердо сказал:

— Есть карась. Сказывали мужики — и приплоду много.

— Точно! — вскинулся Птица. — Условия там идеальные.

Однако карась, вопреки предположениям дяди Митрия, оказался рыбой серьезной. Он якобы не брал на крючок ни в жару, ни в холод. И только необыкновенная изобретательность Птицы будто бы позволяла ему успешно промышлять эту куда как хитрую и осторожную рыбу.

Познания Птицы о карасях были очень велики. Отчаявшись выслушать его до конца, дядя Митрий достал справки, положил их на стол на заметном месте, но Птица обратился к ним только тогда, когда подсек карася на какую-то особенно замысловатую снасть.

— Пенсия штука серьезная, — сказал Птица, подвигая к себе бумаги, и, будто подтверждая всю важность предстоящего момента, аккуратно разложил перед собой справки.

Дядя Митрий не сомневался в благополучном исходе своего ходатайства и уже прикидывал, каким путем возвращаться домой.

Но Птица не торопился. Он внимательно читал каждую справку, а одну из них особенно долго.

— Н-да, тут, братец ты мой, непорядок. Справка нужна из Дубовского леспромхоза, а выдали ее в лесничестве, — сказал Птица, подавая бумажку обратно дяде Митрию.

— Так ить давненько уж леспромхоз-то закрыли, а заместо него лесничество сделали и бумаги будто бы куда-то отослали. Из леспромхозовских один бухгалтер остался. Он и засвидетельствовал всю мою плотницкую работу…

— Да. Но таков закон, — перебил Птица. — Эту справку обязательно надо подтвердить документами из архива бывшего леспромхоза.

— Значит, сызнова писать? — спросил дядя Митрий.

— Что делать… — Птица развел руками.

«Не потрафил, видать, нужно было о карасях подольше поговорить», — подумал дядя Митрий и, переложив поудобнее шапку, выразил было готовность продолжить разговор, но Птица подозрительно посмотрел под стол. С грязных сапог дяди Митрия опять, как в приемной, натекла на пол большая лужа.

— На улице-то страсть как развезло, — виновато сказал дядя Митрий.

Птица нахмурился, и дядя Митрий счел нужным распрощаться.

Но на улице пригревало не по времени слабо. Дорога держалась крепко, и дядя Митрий, как встарь, отправился в столовую.

Теперь он уже не ощущал неловкой неопределенности своего положения и, не получив пенсию, почувствовал себя, как прежде, самостоятельным человеком и решил не отступать от прежних привычек.

В былые времена каждое посещение Усовки дядя Митрий заканчивал маленьким праздником. И, чтобы закрепить свою независимость, после долгих колебаний остановился на двух порциях пельменей и стопке водки. Правда, раньше водочное довольствие достигало большого граненого стакана, но предстоящая дорога была теперь тяжелая, и дядя Митрий попустился половиной стакана.

Бывая в столовой, дядя Митрий всегда садился под разлапистым фикусом. Он направился к облюбованному столику. Но столик оказался занят, и, судя по обилию бутылок, занят надолго. Может быть, дяде Митрию пришлось бы поступиться еще какой-нибудь маленькой и все-таки существенной для него привычкой, если бы не случилась в столовой Верунька. Она сидела одна и, заметив полное замешательство дяди Митрия, пригласила его к себе.

— Садись, вместе пировать будем, — улыбнулась Верунька.

Однако дядя Митрий никак не ответил на ее приветливую улыбку, ожидая еще какого-нибудь подвоха, и считал вконец испорченной всю торжественность затверженного обычая. Справлять свой праздник в обществе Веруньки совершенно не входило в расчеты дяди Митрия, и поэтому он молча выпил водку, потом принялся за пельмени, чувствуя, что делает все без былой обстоятельности. Но выпитая водка приятным теплом кинулась в уставшие ноги, ударила в голову. Мало-помалу к нему вернулось хорошее расположение духа, Он даже спросил Веруньку, куда она правится.

— Домой. И ты, я смотрю, обратно собираешься?

— Обратно.

— Может, вместе пойдем?

— А нам, Веруня, давно вместе следовало идти. Правда, я и сейчас хоть куда, — подмигнув, сказал дядя Митрий.

— Сиди уж, — отмахнулась Верунька, и дядя Митрий вдруг увидел себя ее глазами.

Согбенная спина и трясущиеся руки давным-давно утеряли прежнюю силу. Лысая голова и маленький нос, заблудившийся в бороде и оттого причинявший зимой множество неприятностей, тоже не прибавляли дяде Митрию особого мужского достоинства.

Раньше он совершенно не интересовался собой, а теперь каждая мелочь имела значение и свой особый смысл, потому что, как казалось дяде Митрию, прямо или косвенно умаляла былую уверенность в себе.

От неуместной пьяной похвальбы дяде Митрию стало стыдно. Он, не поднимая головы, доел пельмени, твердо решив возвращаться домой в одиночку. В другое время он, конечно, не отказался бы от словоохотливого компаньона, теперь же острая на язык Верунька могла окончательно испортить праздник.

Расплатившись, дядя Митрий сказал Веруньке, что ему нужно забежать в магазин, что он обязательно зайдет за ней, но, выйдя из столовой, свернул в переулок и только потом вышел на большак, все еще опасаясь, что кто-нибудь из знакомых навяжется в попутчики.

Дорога подтаяла. Не по-весеннему подслепое солнце все-таки растопило лужи. Накатанная твердь большака утеряла утреннюю неподатливость и хрустко оседала под ногами, сдерживая шаг. Этого дядя Митрий боялся больше всего: он должен был поспеть на токовище, когда солнце повиснет над самой маковкой старой березы. Тогда косач, по прежнему времени, начинал свою вечернюю песню и расходился в полную силу к самому солнцезакату.

Дядя Митрий с тревогой ожидал поясничных болей. Поясница всегда отказывала к вечеру, но все еще не болела и не дала знать о себе до самого токовища.

Дядя Митрий все-таки опоздал. Багровое солнце зашло за вершину березы. Но за годы, пока он не был здесь, дерево, по его предположению, выросло, и он присел на вытаявший пень в полной уверенности, что пришел вовремя и обязательно услышит вечернюю песню старого тетерева.

В полинявшем небе еще не угомонились жаворонки, в мелком березняке весело тенькали синицы, но с минуты на минуту должны были замолкнуть все голоса, смятые песней токовика.

Отметая назойливый гомон птичьей мелочи, дядя Митрий прислушался и будто бы уловил первое колено песни, и тотчас мысленно продолжил волнующие перепады косачиного голоса. Захваченный воскрешенной из памяти песней, он не заметил, как неподалеку от него пробежала худая лиса, как замолкли неугомонные пичуги и, очнувшись, уже не застал за березой солнца.

Солнце закатилось. Там, где оно нырнуло за лес, жарко полыхали деревья, а косач все не пел. Дядя Митрий сложил было вину на свою глуховатость, но отчетливый крик ночной сойки, докатившийся к нему с вершины лысого угора, заставил его переменить свое мнение.

Теперь дядя Митрий был твердо уверен, что припоздал. Осторожно выбираясь на дорогу по давнему санному следу, он прикинул, как долго продержится наст и как морозны могут быть вечерние зори. Он хотел угадать на самую ясную, чтобы обязательно наведаться сюда снова и послушать старого хороводника, втайне надеясь, что, как прежде, воспрянет духом и уйдет с токовища помолодевшим.