— Расписаться надо. Вот здесь, — Васюра тычет пальцем в тетрадку.

Мама расписывается.

— И никаких отговорок. Чьи дети не явятся в школу — тех сначала оштрафуют, а затем… — Мерзкие губы Васюры кривятся, пальцы щелкают в воздухе.

Вошел Жора. Он уже обшарил наш чулан, комнаты. Как и Васюра, Жора с винтовкой. Полицейские уходят. Мама смотрит в окно, вздыхает. Дина стоит рядом, держа чистый бинт. Мама садится. Дина осторожно разматывает бинт. Рана у мамы почти зажила. Пальцы приросли, только не сгибаются и торчат, как костяные. Мы С Лягвой на постели. О чем говорил Васюра — слышали. Отбрасываем одеяло и молча лежим. Какая школа? И чему там будут учить? Кто будет учить?

— Мам, — говорю громко, — мам, я в школу не пойду…

Она не отвечает. До чего же противный этот Васюра. Мама называет его негодяем. По-моему, такое название не подходит. Но мама не умеет ругаться. И слов всяких она, конечно, не знает. Обзываю про себя Васюру по-всякому.

— Ты чего шепчешь? — спрашивает Лягва.

— Просто так. Как ты думаешь, отчего Васюра стал предателем?

Лягва молчит. Он о чем-то думает.

— А что, если попадемся, — говорит он шепотом, — бить будут! — Сбрасывает одеяло и садится. — Главное — чем будут бить. Ремнями ничего, а плетками больно…

Дело в том, что в одну из ближайших ночей мы собираемся устроить вылазку. За комендатурой, в доме, где была начальная школа, немцы устроили склад. Что на складе — неизвестно. В школьном дворе стоит маленький домик. Лягва говорит, в нем жили школьные уборщицы. Там, в этом доме, немцы хранят посылки. Узнали об этом не мы, а ребята с Гражданской улицы. От них узнал Лягва. Натаскать посылок — единственное средство запастись продуктами для жизни в лесу. Говорят, в посылках много шоколада. А с шоколадом даже во льдах живут на севере. И хлеба не нужно.

Несколько вечеров мы потратили на наблюдение за домиком. Подъезжают к нему машины только днем. Вечером и ночью на двери висит замок. Часовой, охраняющий большой склад, за домиком почти не смотрит. Не доходя до него метров двадцать, он обычно поворачивается и шагает через двор к тротуару, Когда идет по тротуару, сапоги громко стучат по кирпичам. Сменяются часовые в двенадцать часов ночи. Плохо только, что домик с посылками на открытом месте и от школьного сада его отделяет гладкая площадка шириной шагов в пятнадцать. Как раз со стороны сада в домике имеется маленькое квадратное окошко без стекла. Большие окна немцы забили толстыми досками, а маленькое оставили, видимо, для света. Лягва говорит, что Колька Пузырь с Гражданской улицы пролезает через окошко. Пузыря я знаю: он такой же, как и я, и даже ростом повыше.

Отправиться за посылками собираемся вчетвером: я, Лягва, Козырь и Витька. Витька пятый день как освободился из погреба. Офицер уехал, на место его пришли два новых, и о пистолете они ничего не знают. Витька стащил у них зажигалку и десять штук патронов для пистолета. Офицеры пропажу не обнаружили. Козырь теперь чаще с нами бывает. Его мать неожиданно подобрела. Нас не гонит со двора и даже кормит.

Накупавшись в реке, отправляемся в лес к пещере, в которой понемногу устраиваем свой штаб. Добираться до этой пещеры нужно часа полтора. Можно б, конечно, и побыстрей в нее попасть по прямой дороге, но мы выбрали окружной путь, чтобы даже с собаками нас не могли выследить. Сначала идем по мели в реке. Как только показывается первая хата деревни Кнутовки, сворачиваем в рощу. Через рощу пробираемся по узенькому ручью. Роща отделяется от леса шоссейной дорогой, у дороги маленькое болотце, из него вытекает ручей. Перебежав дорогу, лесом поднимаемся на гору и большую часть пути шагаем по узкой тропинке, связывающей город с деревней Козелки. По этой тропинке часто ходят на базар, и потому следы наши затаптываются. Дойдя до толстого низкого дуба, направляемся в лес и идем в сторону города. Проходим запущенный старый сад, а там и наш Никитин овраг. Пещера в самом дальнем конце его. Вход в нее порос колючими кустами терна и боярышника, под ними нужно лазить на животе. Пролезешь метров пять — вход расширяется, расширяется, потом превращается в круглую комнату из черного камня, который называется кремень. Если взять кусок рашпиля, обгорелый фитиль, приложить фитиль к куску этого камня и ударить по камню рашпилем, фитиль загорается от искр…

Забравшись в пещеру, мы осматриваем: так ли все лежит, как оставляли в прошлый раз? Потом сидим молча и слушаем. В эти минуты я всегда думаю об отце, о Тане, о Николаеве. Может, они где-то близко? В пещере прохладно, мы зябнем и торопимся на воздух. Залезаем на деревья и ведем наблюдения за городом. Отсюда он виден как на ладони. Город похож на круглый белокаменный остров, на котором выделяются тюрьма и церковь. Эту церковь начали ремонтировать. Откуда-то появился настоящий поп. Ходит он в длинном черном платье. Волосы у попа тоже длинные, а на животе болтается большой белый крест. Старушки при встрече с попом кланяются. Хотя церковь не отремонтировали, по субботам звонят. Напротив входа в церковь устроили помост и рядом перекладину на двух столбах. На этой перекладине подвесили шесть колоколов разных размеров. Звонарем работает Антон-дурак. Он на самом деле дурак: ходит босиком зимой и летом и только в сильные морозы обматывает ступни тряпками. Антон на базаре и по дворам собирает милостыню…

Понаблюдав за городом, слезаем на землю и стреляем из пистолета. Стреляем, конечно, понарошку, только щелкаем курком, так как патронов у нас мало, да и опасно: немцы могут услышать и устроить облаву. Они устраивают облавы на базаре в воскресные дни. Со стороны Суворовской и с Ленинской вырываются машины с солдатами. Полицейские и немцы окружают базар, и начинается проверка документов. Каждый раз увозят в тюрьму пять-шесть человек.

Из леса возвращаемся тем же путем и всю дорогу ведем себя осторожно. Попав в город, держимся свободнее: испуганно не оглядываемся, если на улице попадаются немцы или мадьяры, не разбегаемся, чтобы они не заподозрили чего-нибудь. Когда у меня пистолет, я при виде врагов прячу глаза. Мне кажется, что по глазам они все-таки могут узнать, что он у меня в кармане. В подворотню стараемся юркнуть, если встречаются эсэсовцы или мадьярские жандармы. Жандармы ходят по двое, по трое. Сапоги у них блестящие, в пилотках торчат большие синие перья, которые они, должно быть, вырывают из петушиных хвостов.

Ходят жандармы с плетками. Мне один раз досталось такой плетки. На Суворовской улице в белом доме с зеленой крышей живет офицер. У этого офицера есть денщик. Он маленький и пузатый. Этот денщик совсем не злой и на речку ходит в голубых женских трусах. Когда он попадается нам на улице и мы никуда не спешим, то бежим за ним следом и кричим:

— Мадьяр-баба! Мадьяр-баба!

Он ругается, швыряет в нас камнями, но мы провожаем его до самой реки. Однажды мы бежали за ним и дразнили. Около почты наскочили неожиданно на жандарма. Я растерялся. Плетка свистнула в воздухе и так обожгла мне спину, что я присел. Жандарм стегнул меня еще раз, и тогда я метнулся прочь. Сейчас на спине два больших шрама. Они со временем должны исчезнуть.

…Днем перед вылазкой за посылками решаем не ходить в лес. Нужно будет наведаться в школьный двор и проследить, нет ли каких изменений. Вчетвером забираемся в наш чулан.

— Яша Жареные Гвозди открыл магазин, — сообщает Козырь.

— Пусть… пускай, — говорит Лягва, — придет время — доберемся до него.

Витька шепчет:

— Когда пойдем — все из карманов выложим и кепки надевать не будем. А то потеряет кто-нибудь, и разузнают.

Витька рассказывает, что рано утром в тюрьму провели человек тридцать наших пленных. Вывесили приказ: в сад птицесовхоза запрещается ходить. Приехал помещик Оболенский, которому до революции принадлежал этот сад. В пригороде поймали двух человек. Кто они — неизвестно.

Мы подробно обсуждаем план своего набега и выходим на улицу.

…День тянется очень долго. Побывали на базаре. Там даже Лягве не удалось ничего стащить у торговок. Понаблюдали из огорода за Лягвиным домом. Мы давно следим за ним. Тетка Лягвы уходит рано на базар и возвращается часов в двенадцать. Дядька появляется во дворе часов в девять-десять. Сонный бродит по двору, запрягает лошадь и уезжает. Он ездит по деревням, покупает всевозможные продукты, привозит их, а тетка перепродает. Возвращается дядька из поездок в разное время, и мы еще не решили, когда удобней поджечь дом. Ночью поджигать — они могут проснуться. Днем — заметят дым соседи. Если бы достать где-нибудь бензину или керосину, огонь разом охватил бы дом — и конец ему. Козырь предлагает поджечь с чердака. Принести на чердак соломы и поджечь. Как поступим — еще не знаем. Вообще мы много мечтаем на эту тему: поджечь бы Кучеренко, Яшу Жареные Гвозди, лысого старика; застрелить Васюру, Жору…

Вечер застал нас в сарае. Здесь мы оставили майки, кепки. Выложили все из карманов. План наш таков: Козырь с пистолетом заляжет под самым крайним кустом в стороне от домика. Часовой не доходит до этого куста шагов пять. Если часовой заметит нас или ему взбредет в голову подойти к домику, он должен пройти как раз у самого куста. И тут уж Козырь никак не промахнется. Стрелять будет прямо в грудь. Я полезу в окошко. Лягва останется под окном и будет принимать от меня посылки. Витька забирает их у Лягвы и уносит в кусты. В случае если кого-нибудь поймают, говорить, что один был.

— Ребята, только не бояться, — говорит Лягва, — испугаешься — ничего не выйдет.

Расходимся по домам засветло и ложимся спать. Под одеялом Лягва шепчет мне:

— Лучше, если б светлая ночь была, теней много. В них можно прятаться, и видно хорошо.

Мне кажется, что лучше бы луна не появлялась.

— Посмотрим, — говорю тихо.

…Мама и Дина дышат ровно — спят. Потихоньку вылезаем через окошко. Небо усыпано звездами. Скоро взойдет луна. Перебегаем улицу. Витьку и Козыря застаем на месте. Козырь сует нам с Лягвой по лепешке.

— Со смородиной. Мать сегодня пекла.

— Тихо?

— Тихо. Сегодня на часах опять рыжий.

Это, пожалуй, хорошо: рыжий солдат не доходит до домика шагов сорок. Смотрит обычно в землю, и кажется, что он постоянно думает о чем-то далеком.

Достаю пистолет из кармана.

— Держи, Козырь.

— Заряжен?

— Заряжен.

Взошла из-за леса луна. Она круглая и сегодня особенно яркая. Лицо Лягвы рядом с моим. Оно от света луны кажется желтым и худым. Губы у Лягвы крепко сжаты.

— Подождем, пока луна перекатится на ту сторону неба, — шепчет Лягва, — тень от дома ляжет сюда, и не видно будет, как полезем.

Ждем. Шаги часового стучат равнодушно и спокойно. Солдат высокий, а сейчас он еще выше. Наконец тень от крыши закрыла стену, переходит на землю. Зажмуриваю глаза, считаю шаги часового. Так время летит быстрей. Мне почему-то не страшно. Страх набегал днем. Сердце сжималось, когда пробирались сюда, а теперь я спокоен.

— Триста сорок шесть, — отсчитываю количество шагов солдата и боюсь, что смогу задремать.

— Пора, — Лягва толкает меня в бок.

Часовой повернулся к нам спиной. Мелькает тень Козыря, и он уже под кустом. Только бы не испугался и не промахнулся, если придется стрелять. Нет, он не промахнется. Перебегаем с Лягвой к стене. Витька молчит — значит, все в порядке. Шаги часового приближаются, сердце прыгает. На секунду шаги затихают и снова слышны — они удаляются. Лягва нагнулся, уперся руками в завалинку.

— Лезь, Борька.

Становлюсь Лягве на плечи, хватаюсь за переплет окна и просовываю голову. В домике пахнет чем-то вкусным. Просовываю плечи. Руки мои шарят в темноте. Спускаюсь ниже, головой вперед. Под правую руку попадает что-то твердое. Это ящик. Когда и левой рукой упираюсь в него, он шатается. Тело медленно сползает вниз. Вдруг ящик проваливается из-под рук, они ищут какой-нибудь опоры, но не находят. Я падаю. В глазах сверкает огонь. Больно. Вцепившись зубами в руку, лежу на полу. Мне чудится, что шум я поднял страшный. Трогаю лоб рукой и размазываю по лицу что-то теплое и липкое — кровь. Часовой, конечно, уже бежит сюда. Жду пистолетного выстрела. Едва он хлопнет — сразу полезу обратно. Но выстрела нет. Почему Козырь не стреляет? Неужели испугался? Проходит как будто сто часов. В темно-синем квадратике окошка появляется голова Лягвы.

— Борька, ну чего ты? — шепчет он.

Вскочив на ноги, нащупываю под брезентом ящики. Значит, часовой не услышал. Значит, не услышал, повторяю я. Что такое? Как же взять ящик? Резать брезент, чем? А это что? Веревка. Может, здесь неприкрытые есть? Да, вот они. Этот большой. Какой-то длинный и тяжелый. Вот маленький. Он и легкий. Совсем легкий и перевязан шпагатом. Интересно, что в нем может быть? Подаю ящик в окно. Молодец Лягва: он моментально хватает ящик. Выстрела нет. Значит, все хорошо. Только бы не влипнуть; больше не полезем сюда… Опять тяжелый ящик. Маленький и тяжелый. Не пуль же туда наложили. Выстрела нет. Рыжий солдат дурак. Интересно: сколько я подал посылок? Какие они все стали тяжелые. Зато наедимся. Скоро уйдем в лес. Под ногами что-то хрустит.

— Борька, Борька! Хватит! Слышишь?

Фух, какой тяжелый ящик попался. Оставляю его на месте, все равно не подниму его до окна. Что это Лягва шепчет?

— Борька, да вылезай же! И так гору наносил!

Секунду стою неподвижно. Надо вылезать. Пальцы цепляются за переплет, хочу подтянуться, но не могу. Как же быть? Голова кружится. А что, если сейчас упаду? Нет, надо выбираться. Сейчас подпрыгну. Вот так. Только бы ноги не поползли по стене. Какой я тяжелый стал! Голова и плечи на уровне окна. Теперь выберусь. Надо бы лезть вперед ногами. Выставляю ноги вперед. Падаю. Лягва подхватывает меня, коленки больно стукаются о завалинку.

Перебегаем светлую полосу. Трава мягкая и прохладная. Полежать бы подольше. Значит, не попались. Лицо Витьки у самых глаз. Оно не то улыбается, не то сильно испугано.

— Борька, а он и не заметил! Куда ж столько девать будем?

Козырь рядом.

До зари нужно перетаскать ящики за реку. Иначе с собаками найдут.

Расходимся по домам, когда начинает светать. Четырнадцать ящиков сложили за рекой в кустах. Собаки могут довести солдат только до берега и дальше не сунутся. Под окнами выкручиваем трусы. Забравшись под одеяло, я вытягиваюсь. Что-то хочу шепнуть Лягве, слова путаются. Засыпаю.