Окна в комнате Лягвы раскрыты, темных занавесок нет. Сам Лягва ходит туда-обратно от окон до крыльца. Губы у него шевелятся. Я вышел из-за сарая минут пять назад. Хотел напугать его, но, увидев, как он мечется, сразу раздумал. Вчера вечером Лягва был у меня. Принес трусы, сшитые из чертовой кожи. Так называется очень прочная материя черного цвета. Лягва говорит, что если даже зацепиться этими трусами за сук и повиснуть, то они не порвутся. Сшила нам всем трусы мать Козыря. С Лягвой мы договорились сегодня утром надшить карманы, чтобы в них входило много всего, и я чуть свет прибежал к нему.

Остановившись под окном, Лягва берется за подоконник, заглядывает в комнату и сразу отпрыгивает. Подхожу.

— Лягва, ты чего?

Он вздрагивает. Увидев меня, садится на землю.

— Мать померла.

— Когда?

— Ночью. Сейчас зашел, а она лежит на полу.

— А может, не померла?

Он смотрит на меня.

— Померла. Вон где солнце, а она молчит, и не слышно, как дышит. Может, ты зайдешь в комнату?

То, что Лягва боится зайти сам, удивляет меня. Он ничего не боится. Стою молча.

— А ты сам не ходил?

— Нет… — Лягва утирает кулаками глаза и размазывает по лицу грязь. Он плачет.

— Ты только постой у двери, Борька, — просит он. — К ней не ходи, только послушай: дышит или нет.

Вхожу на крыльцо. Открываю дверь. На середине комнаты останавливаюсь. Стараясь не смотреть на серое вздутое тело с черным лицом, слушаю. Тихо.

Тик-тик-тик-тик — стучат на стене ходики. Прислушиваюсь к их тиканью, часы неожиданно останавливаются. Стараюсь не дышать. Голова начинает кружиться. Выбегаю вон.

— Не дышит, Лягва.

Он уже не плачет.

— Как будем хоронить? И где?

Что сказать — не знаю.

— Сходим к соседке?

Он кивает.

Соседка выслушивает нас и кричит в другую комнату:

— Николай, Варвара померла! Петька пришел.

Из комнаты вышел маленький старичок в длинном пиджаке и совсем лысый.

— Нонче, что ль, померла, Петька? — спрашивает он.

— Ночью. Я спал в сарае и не знал, как она померла.

Соседка сходила к Лягве. Вернувшись, достала из-под лавки большой таз, взяла ведро с водой.

— Ты, Николай, сходи до Бухвостова, возьми конячку… Варвара-то расплывается. Гляди и до кладбища не довезем… А вы идите, идите, погуляйте, — обращается она к нам.

Уходим в огород и ложимся под кустом смородины. Во двор проехал на телеге старичок Николай и с ним старик, обутый в сапоги и одетый в рваную тужурку. Когда стали выносить труп, завернутый в одеяло, Лягва вскочил, посмотрел на приседающих от тяжести стариков и убежал подальше в огород. Там он упал в траву.

— Петя! Петя! — зовет соседка.

— Молчи, — шепчет Лягва, — я не пойду на кладбище.

Мы долго лежим в огороде, ни о чем не говорим. Потом встаем и отправляемся к Витьке.

* * *

У Витьки живет немецкий офицер. В дом поэтому мы стараемся не ходить, свистим обычно из кустов крыжовника. Витька всегда появляется после первого свистка. Сегодня свистим несколько раз, Витьки нет. Настораживаемся: из комнаты донеслось не то повизгивание, не то пение. Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил Витька. Чья-то рука тут же ухватила его за шею и втянула обратно в дом.

— Ой! Я не брал! Я не брал, дяденька! — кричит Витька.

Слышатся шлепки. Подкрадываемся к окну. Кто может колотить Витьку? Дверь снова распахивается. Опять Витька вылетает на крыльцо, рука снова хватает его и затягивает обратно. Похоже, будто Витька привязан к руке и она то нарочно отпустит, то снова притянет. Заголосила Клавдия Ильинична:

— Витенька, скажи правду! Он не мог взять! Витенька, ну скажи!

— Я не брал! Я ничего не брал! — вопит Витька.

Он вопит очень громко и пронзительно. По воплям понимаем, что Витьке не очень больно и что он действительно в чем-то виноват.

— Витя, может, ты кому-нибудь отдал?.. Скажи, Витя!

— Я не брал ничего!

Из дома вышел офицер. Он в сапогах, в брюках и в майке. Скрыться не успеваем. Прижимаемся к стене. Офицер чем-то рассержен. Он быстро проходит по дорожке, что-то бормочет и взмахивает руками. Дойдя до огорода, он резко оборачивается, спешит обратно в дом. Заметив нас под окном, останавливается. Мы с Лягвой не можем шелохнуться. Перегнувшись в пояснице, офицер смотрит внимательно на нас. В горле у него что-то прохрипело. Бежать нам некуда. Офицер хватает нас за уши и тащит в дом. Толкнув обоих в угол, заперев дверь, офицер берет со стула ремень. Клавдия Ильинична падает перед ним на колени.

— Ребятки, — плачет она, — Боря, Петя, вам давал Витя наган? Скажите правду — где он? Принесите, ребятки!.. Отдайте этому нехристю! Боренька, ну скажи! — Ее заплаканные глаза в ожидании смотрят на меня.

— Тетя Клава, мы ничего не знаем! Мы ничего не видели! Честное ленинское и ком… Зачем он нам?

Лягва заголосил, нагнув голову. Один глаз у него прищурен, второй зорко следит за ремнем.

Неожиданно немец кричит что-то, топает ногой, ударяет ремнем по столу и садится на стул. На нас не смотрит. Не поднимая голов, выходим осторожно из комнаты. В огороде дожидаемся Витьку, но его нет. В доме тихо. С улицы прошла Зоя. Потом она появляется с корзиной.

— Зоя, что с Витькой? Позови его, — шепчу я.

— Его в погреб посадил немец, — говорит она сердито. — А ну убирайтесь отсюда!

— Зоя, мы ничего не брали и не знаем ничего! — говорю я.

— Ну вот — не знаем, а Витька будет теперь сидеть в погребе, пока не скажет всю правду.

Неужели Витька на самом деле стащил пистолет у немца? Чем же это кончится?

Зоя нарыла картошки в корзину и опять прогоняет нас:

— Уходите, и больше чтоб вас не было. Идите к себе!

Мы смотрим на нее и не уходим. На крыльце показался немец. Он уже в кителе. Видно, что кобура пустая. Проходит к калитке. Исчезает за ней. Пробираемся в коридор. Крышка погреба на замке.

— Витька, Витька! — шепчу я, приложив губы к щелке.

Под крышкой что-то брякнуло.

— Завите… в уоорной у …щике, — доносится непонятный шепот из погреба.

— Не пойму, Витька!

— Заберите в уборной из ящика…

…Через две минуты мы в уборной. Моя рука лезет в ящик для бумажек. Пальцы нащупывают холодный, тяжелый предмет. Сую его в карман. Выбегаем. Мелькают кусты, стебли кукурузы. Пересекаем одну улицу, вторую. Вот двор бабушки Вари. Забираемся на чердак полуразвалившегося сарая.

— Ну-ка, покажи. — Голос у Лягвы дрожит.

— Совсем новенький…

— Заряжен?

Нажимаю узкую скобочку в рукоятке — обойма полна патронов. Изумленно смотрим друг другу в глаза.

— Не врать, не обманывать, не предавать!

— Не врать, не обманывать, не предавать!

— Дай подержать, Борька…

— Ты стрелял когда-нибудь?

— Нет.

— Я стрелял, — вру я. Вру потому, что знаю, как стрелять. — Давай покажу…

Оттягиваю верхнюю часть и отпускаю.

— Теперь в дуле патрон. Только нажать — и выстрелит.

— Пошли в погреб! Стрельнем!

В сырой темноте погреба на секунду вспыхивает пламя, руку подбрасывает вверх, и кажется, что не я выстрелил из пистолета, а что-то взорвалось в руке. В ушах звон. Выскочив на воздух, осматриваемся. Тихо. Забираемся обратно на чердак и прячем пистолет в соломе в самом темном углу. Весь план дальнейшей нашей жизни становится ясным. От волнения мы даже говорить не можем. Лежим не шевелясь и молчим. Прикасаюсь ладонями к щекам, по телу пробегает судорога. Глубоко вздыхаю…

Лягва шепчет:

— Только еды натаскать надо…

— Надо.

— В какую пещеру пойдем?

— В самую дальнюю, в Никитин овраг.

Обсуждаем подробности плана. За несколько дней нужно принести в лес запас еды, одеяла и чего-нибудь теплого.

— Еще бы достать оружия.

— Достанем где-нибудь.

— Витьку надо как-то выручить.

— Ночью откроем, и все. Ключи от замка висят прямо там, на гвоздике.

Спускаемся на землю.

— Сходим к нам, — говорит Лягва…

* * *

Калитка у Лягвы открыта. В комнате мы застаем женщин, которых я прежде никогда не видел. Одна маленькая, толстая. Расставив короткие толстые ноги, она роется в сундуке. Вторая похожа на Лягвину мать, какой я ее помню до болезни. Эта вторая достает из комода и складывает на столе стопкой белье.

— А, заявился, — говорит она, взглянув на Лягву, — мать не проводил до могилы, дом бросил…

Лягва нахмурился:

— А вы чего здесь роетесь, тетя Даша?

— Вон, видишь, как с родной теткой разговаривает, — обращается тетя Даша к толстой женщине, — теперь помучаюсь с ним…

— Яблочко недалеко падает от яблоньки, Даша, — пищит толстоногая, бросив на стол черные новые сапоги, — но, господь даст, при новой власти обломаешь его, Дашенька. Вот и школу, говорят, открывают. Теперь, как прежде, — розгами отходят несколько раз, так и поумнеет.

Нахмурившись, Лягва идет по комнате. Смотрит на толстую женщину, заглядывает в лицо тети Даши.

На столе несколько стопок белья, ботинки, туфли, какие-то тряпки и узелки. Послышался скрип колес, мужской голос, покрикивающий на лошадь. В дом вошел мужик с кнутом в руках. Лицо у него большое, бородатое. На ногах густо помазанные ваксой сапоги.

— Сносить, что ли, Даша? — спросил он.

— Сноси, сноси, Матвей. Посуда на кухне, узлы в коридоре сложи… Да поедешь — Петьку захвати. Он тебе поможет.

Вспоминаю: где я видел этого мужика? Кажется, на базаре. Мужик прошел к столу, взял сапоги, повертел их, помял в руках и положил.

— Это, никак, Федора, — проговорил он.

— Езжай, езжай, Матвей, — сказала тетка, — дотемна поспеть надо.

Мужик вынес узлы в коридор, поставил в углу комнаты ящик с посудой.

— Петька, поехали со мной.

Лягва переступил с ноги на ногу. Не поднимая головы, прошел на крыльцо. Оглянулся на меня, прыгнул с крыльца и помчался в огород. Шмыгаю между стеной и ногой мужика.

— Курвецы, живодеры, предатели! — кричит Лягва, остановившись за садом. Хватает сухой ком земли и швыряет в окно. Звенит стекло. Догоняю Лягву на следующей улице. Куда мы бежим — не знаю. Но вот река, падаем на песок у самой воды, Лягва смотрит в сторону города. Он не хнычет, а слезы текут и текут из глаз…

Пролежали мы долго, много разговаривали и отправились к нам хоть чего-нибудь поесть. Теперь Лягве дома жить нельзя. Оказывается, всю жизнь мать его со своей сестрой ругались и друг к другу не ходили. Муж теткин еще до немцев вернулся из армии домой и сидел дома на чердаке. Сообщив мне это, Лягва сказал:

— Ты, Борька, не думай, что я знал про это тогда, я потом узнал…

В первую ночь Лягва ночует у нас, вторую у себя на огороде. С вечера он мне ничего не сказал о своих замыслах и, когда стемнело, исчез. Потом он рассказал, что пробрался в сарай бабушки Вари, взял пистолет и полночи просидел за сараем у себя во дворе, дожидаясь, когда тетка или дядька пойдут в уборную. Они не шли, и Лягва неожиданно заснул. А проснувшись, убежал в сарай бабушки Вари и там пробыл до утра. На другой день мама как следует отругала Лягву, и он не обиделся. Сказал маме, что ночевал у себя в сарае и, если еще будет там ночевать, обязательно предупредит нас. Мне кое-как удалось уговорить Лягву, чтобы он не стрелял из пистолета в своих родственников. Договорились, что мы просто дом подожжем без всякого шума…

* * *

Прежде я боялся ночью ходить куда-нибудь, а теперь не боюсь. Одно окно у нас не закрывается ставнями, смотрит оно в маленький закоулок между нашим домом и соседним. В этом закоулке сложены дрова, принадлежащие Нижнихе. Если забраться на дрова и приставить к стене сучковатое бревно, по нему можно залезть к нам в комнату через окно. Собираясь ночью идти куда-либо, мы ложимся спать пораньше и лежим спокойно, пока мама и Дина не уснут. Когда они засыпают, мы кладем под одеяло мешок с травой, мою зимнюю куртку и вылезаем через окно во двор. Сначала Лягва один уходил ночью.

Шепнет на ухо:

— Полезем на улицу?

— Зачем, Лягва?

— Просто так.

— Давай спать.

Он ничего не скажет больше. Сам потихоньку вылезет и сидит под домом.

— Чего ты сидишь там? — спрошу его.

— А не знаю, Борька… Давай убежим к нашим?

Говорю ему, что наши далеко и мы не сумеем к ним пробраться…

— Может, как в лесу станем жить — найдем партизан. Они обязательно должны быть.

Потом прогулки ночные понравились и мне. А зачем мы ночью бродим по городу, как и Лягва, определенного ничего ответить не могу. Выбравшись на улицу, лежим на травке около тротуара и прислушиваемся. Оба знаем, что часовые есть около тюрьмы, около комендатуры и в городском парке, где много машин. Ходят часовые на вокзале. И больше их нигде нет. Треснет что-нибудь — прячемся за столб, или в калитку, или в траве. Лягва лучше меня прячется. Особенно жутко путешествовать ночью, когда звезды не закрыты тучами и луна не серпом, а круглая. Хотя при такой погоде интересней.

— Борька, шухарь! — скажет Лягва.

И вот он сейчас стоял прямо на виду, и его уже нету. Это помогают нам тени. Шаг сделаешь, и тебя не видно. В одну из таких лунных ночей мы и решили освободить Витьку из погреба. Каждый день забегали к нему, и всякий раз Клавдия Ильинична махала рукой:

— Сидит, сидит — уходите!

Однажды я хотел снять в коридоре ключ с гвоздя, его на месте не нашлось. Зоя сказала нам, что немец ключ забрал, сам открывает погреб и при нем Клавдия Ильинична дает Витьке кусок хлеба, кружку воды, выносит помойное ведро. Изредка офицер вытаскивает Витьку из погреба и допрашивает. Стегал его как-то ремнем, но Витька молчит.

Весь вечер мы сидели за кустами крыжовника и следили за Витькиным домом. Потом ушли спать. Когда луна заглянула в окошко, выбрались на улицу. Открыть наружную дверь у Витьки нетрудно: Витька всегда откидывал крючок лезвием ножа. Очутившись в коридоре, прислушиваемся и опускаемся на колени около крышки погреба. Луна светит прямо в коридор, и замок хорошо виден. Его мы не трогаем. Лягва просовывает в одну из петель длинный, толстый гвоздь. Хочет выдернуть петлю, но ему не под силу. Помогаю. Гвоздь погнулся, а петля пискнула и не поддалась. Здесь в коридорчике я видел когда-то маленький ломик. Шарю за дверью. Вдруг хватаюсь руками за голову и превращаюсь в неживого: рукой наткнулся на ведро, и оно, упав, катится к порогу. Лягва хватает его. Тишина. Очнувшись, нащупываю ломик. Теперь петля с писком и скрежетом вылезает из доски. Открываем люк.

— Вить, Витька!

В ответ ни звука.

— Витька!

В темной яме послышался шорох, брякнуло что-то железное, и из темноты вынырнула круглая голова Витьки. Я ожидал, что появится живой скелет. Но щеки у Витьки круглые. Только в свете луны кажутся желто-зелеными.

— Вылезай скорей, Витька!

Он закрывает глаза, трясет головой.

— Карта, это ты настоящий? И Лягва?

— Вылезай, и убежим. Скорей!

Витька выбирается из ямы, бежать не спешит.

— Ну что же ты?

— Я не побегу, — шепчет он. — Борька, мне нельзя. Фриц сказал матери, что, если я куда-нибудь исчезну, она будет отвечать. Уж тогда-то он убьет ее.

Мы не знаем, как быть.

— А Зойка говорила сегодня, что дня три мне посидеть — и все.

— А ты не помрешь с голоду?

— Что вы! — Витька ныряет в погреб и приносит кусок сала.

— Держите! У меня тут и огурцы соленые есть, и помидоры, и яблоки — с прошлого года. А хлеб мне дают два раза в день! — он хихикает.

Мне делается весело.

— А мы пистолет спрятали, — шепчу Витьке.

Лягва толкает: нужно уходить.

— Ну, до свидания, Витька.

— До свидания.

Закрываем люк. Петля обратно не лезет. Давим на нее ломиком. Кое-как вошла на место. Дверь только прикрываем и пропадаем в кустах.

Пробираемся торопливо. Когда минуем сад, придерживаем шаг.

— Лягва, здорово Витька немца надул!

— Здорово! Немец думает, что Витька с голоду помирает, а он еще и нам дал. Тут с килограмм будет, — Лягва раскачивает перед собой кусок сала.

* * *

Ночью город не похож на город. И дома и заборы кажутся мне большими-большими камнями. Деревья на фоне неба — это черные облака, спустившиеся к камням. Все вокруг как сказочное царство, захваченное заморскими пиратами. Пираты спят, и мы идем убивать самого главного из них. Я кажусь себе очень большим и очень сильным. У меня есть такая винтовка, которую никто не видит. И не слышно, как она стреляет. Ее пули пробивают любую стену и попадают именно туда, куда нужно. Сейчас мы с Лягвой дойдем вон до того дерева и откроем стрельбу. Совсем близко от нас за соснами сверкнул огонь и грохнули выстрелы. Падаем на землю. Пули не свистят. Лягва жив. Это не в нас стреляли.

— Расстреливают, — шепчет Лягва.

— Бежим?

— Давай посмотрим. Нас не заметят.

Проползаем между соснами. Площадка за ними без единого кустика. Под громадным тополем стоит кучка солдат. Рядом офицер в фуражке. Больше нет никого. Дальше за солдатами белеет полоска — это река. Слева послышались голоса. От низкого одноэтажного дома, в котором прежде была баня, появились фигуры. Три из них во всем белом. Одна по грудь только белая. Когда фигуры подходят ближе, видно, что тут есть женщины. Впереди и позади идущих шагают солдаты с автоматами. Не доходя до тополя метров двадцать, передний немец что-то произносит коротко. От подошедшей группы отделились четыре человека с лопатами. Их отводят в сторону. Подошли еще солдаты. Один покричал, помахал рукой. Остальное произошло очень быстро. Едва кричавший немец отходит в сторону, как гремят залпами выстрелы. Белая фигура и несколько темных падают и сразу исчезают, как будто проваливаются под землю. Еще выстрелы. Немец, махавший рукой, дает команду. Люди с лопатами засыпают землю. Чтобы не выдать себя, осторожно поворачиваемся и ползем на животе прочь. За соснами Лягва вскакивает:

— Бежим!!