Для Екатерины Великой Греческий проект был грандиозной дезинформацией османов. И только её внук Николай I задумал его осуществить, но за одно намерение был нещадно побит.

Александр II и Александр III метались и готовились к захвату Константинополя, но сделать это боялись.

Вступая на престол в 1894 г., Николай II не умел править страной и даже не пытался учиться. Он не имел личных секретарей, в отличие от Екатерины II, у которой их было от 4 до 12, Наполеона и почти всех русских царей.

Николай II не принимал участия в совещаниях министров и генералов, он предпочитал беседовать вдвоём, максимум втроём.

Николай II в самых редких случаях советовался по государственным делам с дядями, и почти никогда с братом Михаилом.

Император Николай II как огня боялся любых реформ, но, судя по всему, понимал, что рано или поздно, но их придётся начинать. Единственный способ спасти самодержавие — одна или несколько победоносных войн и присоединение к империи больших регионов.

Идеальный вариант — захватить Константинополь с проливами и создать там «южную столицу империи». Что ни говори, грандиозный национальный проект империи!

Захват Константинополя стал навязчивой идеей русской аристократии и интеллигенции. Однако, в отличие от греческой «Мегали идеа», он интересовал только часть образованной верхушки.

Помните, в рассказе Чехова «Шведская спичка» доктор Тютюев, приехав на место предполагаемого убийства корнета Кляузова, всё время повторяет: «А сербы опять взбунтовались… Ах, Австрия, Австрия, твои это дела».

Дело происходит в уездном городке в 1884 г., но Тютюеву не до исчезновения местной знаменитости Кляузова, не до нищеты и болезней крестьян уезда. Он, как и тысячи других интеллигентов-«образованцев», озабочен судьбой Константинополя.

А вот мнение наших «выдающихся общественных деятелей». Так, профессор князь Е.Н. Трубецкой в лекции под названием «Национальный вопрос» («Константинополь и Св. София»), прочитанной в 1915 г., пытается обосновать «наше право на Константинополь» сложными богословско-социологическими выкладками. Храм Святой Софии — «та евангельская жемчужина, ради которой Россия должна быть готова отдать всё, что имеет… Рано или поздно мы овладеем нашей святыней».

Ну а профессор Г. Тельберг в лекции, прочитанной в феврале 1915 г. в Томске, сказал: «Будем благословлять судьбу за то, что она посылает нам зараз два серьёзных испытания: борьбу с немцами и борьбу с турками… Давно уже Россия не была под таким счастливым созвездием относительно Восточного вопроса, как в настоящую войну».

Замечу, что, между прочим, оба эти персонажа были не только знаменитыми общественными, но и государственными деятелями. Мало того, что оба — профессора казённых университетов, Трубецкой ещё и член Госсовета империи, а Тельберг — лидер кадетов, будущий министр юстиции у Колчака.

А теперь перейдём к мнению дипломатов. В ноябре 1914 г. вице-директор МИДа Н.А. Базили составил секретную записку «О наших целях в Проливах». Там говорилось:

«Стратегическое значение Проливов — контроль за прохождением судов из Средиземного моря в Черное и обратно… Проливы — прекрасная оперативная база для действий флота в Средиземном и Черном море… Обладание Проливами Турцией долго считалось для нас сравнительно удовлетворительным положением.

…Полное разрешение вопроса о Проливах возможно только путем непосредственного утверждения нашей власти на Босфоре и Дарданеллах с частью Эгейских островов и достаточным Hinterland'ом (прилегающие районы. — А.Ш.), чтобы владение ими было прочным. Только такое решение… — одно соответствует нашей великодержавности, давая нам новое средство к расширению мирового значения нашего отечества»[12].

А вот совершенно секретная «Памятная записка начальника черноморской оперативной части морского Генерального штаба капитана 2-го ранга А.В. Немитца от 1 (14) декабря 1914 г. Предварительные соображения константинопольской операции»:

«России всегда было ясно действительно жизненное для её империи значение её политического положения на Балканском полуострове и в Проливах, ведущих от „Царьграда“ на восток и на запад. Для её лучших государственных людей никогда не подлежало сомнению, что турки рано или поздно будут с этой „мировой“ позиции согнаны, и их место должна занять власть новой великой восточной империи — государственная власть нашего отечества. Только став прочной ногой на Босфоре и Дарданеллах, Россия, действительно, сможет выполнить свое историческое призвание, которое заключается в государственном объединении, внутреннем умиротворении и даровании „европейской“ культуры народам всей восточной Европы и большей части Азии…

Мы должны вернуться с войны с чем-нибудь ясно говорящим всякому русскому сердцу, и при том действительно важным для отечества, иначе эта чудовищная война родит внутри России не сплочение, а раздор»[13].

Итак, в 1913 г. ряд соображений первостепенной важности привёл к необходимости признать, что в ближайшее время в случае крупных европейских потрясений русская политика и стратегия должны упрочить за отечеством господствующее положение в Константинополе и на ведущих к нему Проливах.

Этот вывод был представлен на одобрение государя императора Министерством иностранных дел в качестве руководящей политической и военной идеи, относительно которой единомысленны Министерства иностранных дел, морское и военное. Идея эта удостоилась тогда полного одобрения и утверждения его императорского величества (заключения особого совещания 8 (21) февраля 1914 г.).

Замечу, что Немитц знал, что говорит. Он был не только военным моряком, но и дипломатом, и разведчиком. В 1902 г. он выполнял «дипломатические поручения» в Турции. Ну а 6 февраля 1920 г. по указанию Ленина Немитц был назначен командующим Морскими Силами Республики.

После окончания Гражданской войны всех бывших царских офицеров начали убирать с военных постов. И с 1924 г. Немитц преподавал в Военно-морской академии, состоял «для особых поручений» в РВСР. С 17 февраля 1936 г. — флагман 1-го ранга, а с 25 мая 1941 г. — вице-адмирал.

Немитц не хочет расстраивать высокое начальство, но осторожно намекает: «В подготовке нашей военной кампании, которая будет иметь целью овладение Константинополем и Проливами, в подготовке, к которой необходимо приступать немедленно, первым шагом должно быть установление определенного решения, в какой именно конкретной форме и в каких пределах мы хотим утвердить господство России в Константинополе, Босфоре, Дарданеллах и других, соприкасающихся с этим, районах…

Громадные интересы „мирового“ значения с давних пор находят себе место и чрезвычайно сложно и тонко сплелись в Константинополе (в древней Византии, во „втором“ Риме) — в „мировом“ городе, который все равно никогда и ни при каких условиях не станет городом какой-либо одной национальности. В Константинополе, как в центре соприкосновения западной Европы с передней Азией, живут и деятельно взаимодействуют мировые силы: 1) религиозные — католическая церковь с громадной сетью её учреждений, греко-православный патриархат, религиозный центр всемирного магометанства и проч.; 2) экономические — колоссальный капитал во всевозможных формах, вложенный в турецкие и другие предприятия французами, англичанами и другими нациями; 3) политические — интересы великих держав на Ближнем Востоке и различные стремления балканских народов и проч.».

Далее Немитц говорит о том, что перед страной, овладевшей Проливами, встанет дилемма. Или ей придется сотрудничать с «мировыми силами», то есть выполнять указания западных правительств? И тогда власть России в Проливах «окажется такой же фиктивной, как и власть турецкого султана в Константинополе, или она станет со всеми или с некоторыми из них бороться, и тогда то государство, которое она собою представляет, очень скоро окажется в тяжелых острых и затяжных конфликтах со многими великими европейскими державами и, в конце концов, или будет вынуждено склониться перед волей европейской коалиции, или силою оружия будет принуждено отступить с „мировой“ константинопольской позиции, подобно тому, как на наших глазах к этому принуждается Турция…

Царьград не может быть губернским городом России, ибо в нем сталкиваются мировые интересы, и взаимно разграничивать эти интересы не сможет простой администратор. Здесь понадобится особый представитель государя императора и особая форма обладания городом…

…Константинополь же, как город, нам совершенно не нужен, ибо он не даст нам никакой реальной выгоды, а грозит крупнейшими политическими осложнениями…»[14]

Попробуем сделать резюме из всех приведенных высказываний. Дипломаты и военные полагали, что контроля за одними берегами Дарданелл для свободного выхода русского флота в Средиземное море недостаточно, и требуется захват целого ряда островов Эгейского моря и «хинтерланда» на обоих берегах пролива. Но и это не гарантирует свободный выход. Нужен был флот, способный господствовать на Средиземном море.

О каком «хинтерланде» писал Немитц? С 1912 г. острова у входа в пролив Дарданеллы контролировались греками, а с 1915 г. — англичанами. Так, острова Лемнос (95 км от Дарданелл) и Тенедос (19 км от Дарданелл), а между ними расстояние 55 км.

Оба острова имели защищённые пристани, и на обоих в начале 1918 г. англичане построили военные аэродромы (ВПП — 600 м). С них британские бомбардировщики «Де Хевиленд» бомбили Константинополь и другие пункты Мраморного моря.

Кроме них на пути из Дарданелл в Средиземное море были ещё десятки островов. Предположим фантастический вариант: Николаю II удалось бы захватить Босфор и Дарданеллы. Но Англия и Греция никогда бы не отдали островов Эгейского моря, с которых с помощью торпедных катеров, подводных лодок, бомбардировщиков и минных заградителей могли полностью заблокировать подходы к Дарданеллам.

Ну а, по мнению Немитца, захватив Проливы, Россия должна была управлять ими по указанию Запада, или вести войну со всей Европой.

Увы, никому из дипломатов или военных в 1896 г. или в 1910 г. не приходила в голову простая формула — предложить Османской империи суверенитет и сохранение территориального «статус-кво» в обмен на русскую базу в Босфоре.

Мощные укрепления в Босфоре могли предотвратить вторжение любого флота мира в Чёрное море.

Второй Кронштадт в Босфоре мог в самом худшем случае продержаться год или два против любого противника (с учетом беспрепятственного подвоза продовольствия, боеприпасов и подкреплений по Чёрному морю).

Гарантом свободы русского судоходства в Средиземноморье, равно как и безопасности границ Турции, могла являться мощная русская армия — достаточный аргумент для Австро-Венгрии и Франции. Ну а для удаленных государств с сильной зависимостью от морской торговли, типа Англии или Италии, аргументом должны были стать десятки океанских крейсеров, дополненных при необходимости пароходами Добровольного флота.

Безопасность русских судов в Средиземном море гораздо легче было обеспечить не захватом островов в Эгейском море, а строительством мощных военно-морских баз на Кольском полуострове и Камчатке. Базируясь на них, наши корабли могли в любой момент начать беспощадную крейсерскую войну в мировом океане. Ну а позже к ним присоединились бы подводные лодки и авиация.

От планов в отношении Проливов перейдем к Кавказскому театру военных действий.

Согласно знаменитой формуле Клаузевица «Война есть продолжение политики иными средствами», уже в ноябре 1915 г. правительства Англии и Франции приступили к переговорам о разделе азиатской части Турции. Обе стороны выделили для переговоров своих лучших знатоков Ближнего Востока: Франция — бывшего французского генерального консула в Бейруте Пико, Англия — эксперта Министерства иностранных дел по ближневосточным делам Сайкса.

Уже в январе 1916 г. проект соглашения был готов. В английскую зону было решено включить Месопотамию с Багдадом и Басрой, но без Мосула. Кроме того, Англия получала палестинские порты Хайфу и Акру. Во французскую зону были включены Ливан, прибрежная часть Сирии (западнее линии Алеппо — Хомс), часть Восточной Анатолии, Малая Армения и Курдистан. Палестина (без Хайфы и Акры) должна была составить международную зону.

Наступление русских войск на Кавказе внесло серьёзные коррективы в планы Англии и Франции. Опасаясь, как бы области Азиатской Турции, о разделе которых они сговорились, не оказались захвачены Россией, Франция и Англия поспешили согласовать свои планы с царским правительством. В феврале 1916 г. Пико и Сайкс срочно выехали в Петроград. Памятной запиской английского и французского посольства в Петрограде от 25 февраля (9 марта) 1916 г. царскому правительству было сообщено содержание предварительного англо-французского соглашения о разделе Азиатской Турции.

Докладывая о проекте Сайкса — Пико Николаю II, министр иностранных дел С.Д. Сазонов указывал, что для России «наиболее существенное значение» имеет предложенная в этом проекте граница между русскими и французскими будущими владениями. «С точки зрения топографической, — писал Сазонов во всеподданнейшей записке от 29 февраля (13 марта) 1916 г., — она представляется довольно естественной, следуя по направлению главного горного массива, но по политическим и стратегическим соображениям она едва ли может считаться приемлемой. Появление на большом протяжении нашей азиатской границы, в местностях со смешанным и беспокойным населением, великой европейской державы, хотя бы в настоящее время и союзной нам, и внедрение её углом в русско-персидскую границу — должно быть признано нежелательным». По мнению Сазонова, для России «наиболее выгодною была бы общая граница на юге с каким-либо азиатским мусульманским государством в виде ли арабского халифата, или турецкого султаната»[15].

В заключение своей всеподданнейшей записки Сазонов отметил, что если бы не удалось добиться создания между русской и французской зоной (за счет уменьшения последней) буферной области, то «следует во всяком случае настаивать на включении в нашу зону Урмийского округа и Битлисских проходов, предоставив французам некоторые вознаграждения в Малой Армении в районе треугольника Сивас — Харпут — Кесария».

Последний вариант в конечном счёте и лёг в основу соглашения России с Францией и Англией о разграничении их будущих владений в Азиатской Турции. Получив согласие французского правительства на включение в русскую зону Битлисских проходов и области Урумийского озера взамен территории Малой Армении, ограниченной треугольником Сивас — Харпут — Кесария (Кайсари), Сазонов 17 (30) марта поставил вопрос о разделе Азиатской Турции на обсуждение особого совещания.

Соглашение между Россией и Францией о разделе Азиатской Турции было заключено 13 (26) апреля 1916 г. По этому соглашению Россия получала «области Эрзерума, Трапезунда, Ванна и Битлиса до подлежащего определению пункта на побережье Чёрного моря к западу от Трапезунда». Кроме того, ей отдавалась часть Курдистана, «расположенная к югу от Вана и Битлиса, между Мушем, Сертом, течением Тигра, Джезире-ибн-Омаром, линией горных вершин, господствующих над Амадией», которая по плану Сайкса — Пико предназначалась Франции. Взамен этого Франция получила обусловленную часть Малой Армении. 26 апреля (9 мая) и 3 (16) мая 1916 г. состоялось соглашение между Францией и Англией — так называемое соглашение Сайкса — Пико. 17 (30) мая 1916 г. Англия присоединилась к франко-русскому соглашению о разделе Азиатской Турции.

А помимо раздела турецких земель царя, министров и духовенство занимал вопрос: а что делать с Константинопольским патриархатом?

Ещё до Крымской войны поэт и дипломат Ф.И. Тютчев набросал проект трактата о месте Российской империи в мировой истории. Основными пунктами этого трактата было то, что Россия — страна более православная, нежели славянская, Византийская империя была реально перенесена в Россию и осталась привязанной к наследию Константина. Из этого Тютчев сделал вывод, что только в качестве «императора Востока» русский царь является императором России. Наконец, христианская империя есть уже пятая по счету и последняя в ряду мировых империй.

Философ Н.Я. Данилевский в 1868 г. написал книгу «Россия и Европа». Решение восточного вопроса он видел в создании всеславянской федерации под эгидой России: «С какой бы стороны мы не подступили к делу, Всеславянская федерация, с Россией во главе, со столицей в Царьграде — вот единственное, разумное, осмысленное решение великой исторической задачи, получившей в последнее время название Восточного вопроса»[16].

П.Н. Милюков писал: «Национальный эгоизм и исключительность — таков последний практический вывод из философии истории Данилевского. Какую же можно основать на таком выводе практическую программу? Для Данилевского это, прежде всего, — программа внешней политики: надо разрешить восточный вопрос, освободить славян, завоевать Константинополь, образовать всеславянскую федерацию: тогда только станет возможным развитие славянского культурного типа. Перед этими грандиозными планами вопросы внутренней политики совершенно стушевываются в книге Данилевского. Главный для его теории вопрос, в чем именно будет состоять будущая самобытная славянская культура, — он считал преждевременным»[17].

В «Дневниках писателя» за июнь 1876 г. Ф.М. Достоевский помещает статью «И ещё раз о том, что Константинополь рано ли, поздно ли, а должен быть наш».

Достоевский спрашивает: «Итак, во имя чего же, во имя какого нравственного права могла бы искать Россия Константинополя? …А вот именно — как предводительница православия, как покровительница и охранительница его, — роль, предназначенная ей ещё с Ивана III, поставившего в знак её царьградского двуглавого орла выше древнего герба России, но обозначившаяся уже несомненно лишь после Петра Великого, когда Россия сознавала в себе силу исполнить свое назначение, а фактически уже и стала действительной и единственной покровительницей и православия, и народов, его исповедующих»[18].

Достоевскому вторит известный публицист, редактор «Московских ведомостей» и «Русского вестника» М.Н. Катков: «Рано или поздно русским государственным людям придётся сознаться, что Россия должна обладать Босфором; что от этого зависит не только её величие, но её безопасность в смысле оборонительном и соответственное развитие её мануфактурных центров и торговли»[19].

В мае 1883 г. посланником в Константинополь был назначен Александр Иванович Нелидов. В Константинополе он находился по особому поручению с июля 1882 г. ещё до своего назначения послом, 6 (18) декабря 1882 г., он выступил с запиской о взятии Проливов:

«Можно легко предвидеть, что в дальнейшем распадение турецкой империи будет совершаться тем же путем, как совершалось распадение империи Византийской, доколе сама столица не будет завоевана, и остатки умирающей власти перенесутся, чтобы доживать свой век, в Азию. Эта роль завоевательницы столицы, как кажется, предназначена судьбою и историей России, которой все интересы политические, торговые и военные настоятельно требуют занятия проливов»[20].

«Предварительные соображения константинопольской операции»:

«России всегда было ясно действительно жизненное для её империи значение её политического положения на Балканском полуострове и в Проливах, ведущих от „Царьграда“ на восток и на запад. Для её лучших государственных людей никогда не подлежало сомнению, что турки рано или поздно будут с этой „мировой“ позиции согнаны, и их место должна занять власть новой великой восточной империи — государственная власть нашего отечества. Только став прочной ногой на Босфоре и Дарданеллах, Россия, действительно, сможет выполнить свое историческое призвание, которое заключается в государственном объединении, внутреннем умиротворении и даровании „европейской“ культуры народам всей восточной Европы и большей части Азии»[21].

А каково мнение российских церковных деятелей о возможности захвата Царьграда и судьбы Константинопольского патриархата? Профессор Санкт-Петербургской духовной академии и специалист по истории Византии И.И. Соколов отправил в Синод записку о положении Церкви в Византии. Настоящее положение вещей он рассматривал как восстановление Византийской империи под скипетром русского царя и связывал события войны с восстановлением патриаршества в России. Русский патриарх займет второе место после Вселенского, который, в свою очередь, получит подобающее ему первенство по чести в православном мире. Константинополь может стать своего рода второй столицей и одной из резиденций русского царя. Архиепископ Антоний, ещё ранее известный своими филэллинскими настроениями, предлагал освобожденный русским оружием Константинополь непосредственно передать в руки греков в качестве благодарности за то, что они некогда просветили Русь светом христианства[22].

23 марта 1915 г. в Синод отправлена докладная записка директора Русского археологического института Ф.И. Успенского. «Отвергая как утопические все планы слияния патриархата с Российским Св. Синодом, с Афоном, с Грецией, он призывает в отношении него „придерживаться строго канонических правил и церковной практики при царях византийских“. Не исключает Успенский, впрочем, и возможности, наиболее выгодной для России: патриарх — турецкий чиновник, „и кто решится утверждать, что патриарх не признает более выгодным для себя и для интересов эллинизма разделить участь султанского правительства“»[23].