Единственное, что мы можем знать, это то, что мы ничего не знаем, и это высший полет человеческой мудрости.

Л. Толстой

Вольжанский приехал в Жаворонки к обеду. Деревня оказалась очень живописным местом. Здесь имелось порядка десяти изб с красочными ставнями, много зеленых насаждений, конюшня, большая изба с надписью «Сельсовет», веревочные качели, колонка и даже маленькая церковь, выглядевшая как настоящая. Он прямиком направился в ту, которая имитировала сельсовет, справедливо полагая, что именно в ней расположилось здешнее начальство. Так оно и вышло. За деревянным столом сидел молодой мужик в русской рубахе навыпуск, но в джинсах и модных кедах.

На голове у него красовалась кепка из ткани в яркий цветочек. «Точно режиссер», — подумал Вольжанский. На окне красовались незамысловатые занавески в бабочках, на полу лежали домотканые половички, также имелись огромный деревянный сундук и даже настоящая прялка. Вряд ли, конечно, на ней председатель прял — скорее всего, для антуража стояла. Но этот факт не умалял креатива и исторической достоверности прялки.

— Добрый день, — изобразив рубаху-парня, поздоровался полковник с парнем. Тот поднял на пришедшего голову и сразу оценил «прикид» вошедшего. Александр Матвеич залез в материнский шкаф, где оказалось много прелюбопытнейших вещей. А именно: синие клеши то ли отца, то ли материного брата Василия, известного на всю семью модника, рубаха в красных петухах под эти самые клеши, джинсовая пижонская жилеточка и кепи. Кроссовки Александр купил самостоятельно, благо в наше время их сколько угодно, на любой вкус и цвет, включая винтажный стиль. За спиной у него, как у трубадура, висела гитара с фото девушек в стиле «семидесятые».

— И вам не хворать, — неожиданно открыто и по-настоящему приветливо улыбнулся парень. — Ко мне? С оказией или как?

— Наверное, к вам. Я бы хотел, чтобы вы меня посмотрели на предмет участия в спектаклях, мне знакомые рассказали, что к вам можно… И что вы честно платите. Я несколько лет играл в народном театре, правда, в другом городе. Меня зовут Александр. Можно без отчества, я не привык, — и полковник Вольжанский опять улыбнулся, насколько мог доверчиво. Дескать, вот он я, простой мужик, доверчивый и наивный. Просто Ваня-дурачок из сказки. А раз из сказки, значит, победитель зла и вообще молодец.

— Народный театр — это отлично. Сыграете что-нибудь?

— Конечно! — обрадовался Саша, снимая гитару со спины и присаживаясь на деревянный табурет.

И он сыграл, причем отлично — несколько песен из репертуара «Синей птицы» и раннего Юрия Антонова. Голос у Вольжанского был великолепный — почти баритон. Потихоньку в сельпо стали пробираться другие исполнители, услышав пение и движуху в избе. Через пять минут в дверях и на подоконниках уже стояли и сидели человек десять. Когда последний аккорд закончил свое короткое существование в летнем воздухе, раздались аплодисменты и крики «Браво!», Александр встал и смущенно поклонился.

— Василий, — режиссер встал из-за своего стола и протянул руку полковнику. — Вы приняты. Не буду заставлять вас читать стихи и прозу, я и так слышу, что дикция у вас отличная, а знание музыкального материала выше всяких похвал. Располагайтесь, ребята проводят вас до нашего общежития, здесь у нас домики для гостей, но в общаге комфортнее, поверьте. Там есть реальное электричество, нормальный туалет и вода из крана, а не из колонки или колодца. Наши-то клиенты немного зажравшись сюда приезжают, так что мы им предоставляем все прелести древнего деревенского быта.

— Я очень рад, что вам понравилось! Конечно, общежитие — это отлично, — сказал Александр и пошел вместе со своими слушателями на место дислокации, а девчонки наперебой рассказывали ему о том, сколько платят, что нужно делать и какие дураки иногда бывают клиенты. Пока они шли, смогли наблюдать рядом с одним из домиков следующую картину. Шесть девушек в ярких сарафанах пели хором и плясали:

Как по сенюшкам свет Марьюшка ходила,

Ой ли, ой люли, ходила,

Как по новым Ивановна гуляла,

Ой ли, ой люли, гуляла,

Все кедровые орешки она щелкала,

Ой ли, ой люли, щелкала,

А скорлупочки в окошечко кидала,

Ой ли, ой люли, кидала,

Во Ивановы кудри попала,

Ой ли, ой люли, попала!

— Сто-о-оп! Кто в лес, кто по дрова! Девчонки, ну вы же на свадьбе у лучшей подруги поете, а не на картошке после портвейна во времена СССР! — орала на них женщина в цветастой цыганской юбке и такого же южного типа внешности. — Еще раз!

— Это кто? — спросил Александр.

— Ой, это наша Роза Абрамовна, она клевая, в Одессе долго жила, такие анекдоты и случаи из жизни рассказывает, просто умереть со смеху можно! Она тоже режиссер, в основном по имитации свадеб. Через три дня к нам итальянцы приезжают, так что мордой в грязь упасть никак нельзя. Будем русскую свадьбу показывать. Без первой брачной ночи, слава богу. Такие вещи мы, разумеется, не делаем! Хотя один ушлый американец раз докопался, как пьяный до радио, дескать, я оплатил за полный обряд, а вы схалявили. Где простыня с соответствующими доказательствами невинности невесты и, собственно, лишение этой самой невинности в режиме онлайн? Судом пугал! — рассказала ему пухленькая хохотушка Анюта.

— Он что, идиот?

— Конечно. Они почти все идиоты, я имею в виду иностранцев. За редким исключением. В общем, наш юрист объяснил этому мистеру Смиту… или как его там, уже не помню, что в договоре конкретно такого пункта нет, так что пусть угомонится, пока мы сами его в суд не вызвали за домогательства в отношении артистов.

— И что он? — от души веселился Александр.

— Испугался! Затрясся весь, они же до смерти боятся там, у себя, обвинений в харасменте, как черт ладана. А про наши тюрьмы, которые не чета американским в плане условий содержания, они много страшилок за время пребывания в России услышали. Но мы пришли! Давай направление от Василия, а то тебя не заселят и белье не выдадут. А еще талоны на питание. Кормят, кстати, очень недурно. А еще на банкетах постоянно едим, приходится…

Общага оказалась и правда вполне приличной, как и питание. Уже к обеду Александра познакомили с Розой Абрамовной, которая очень обрадовалась явлению Саши народу и сценарию.

— Слава богу, у нас есть отец невесты! А то я уже думала-таки, что буду изображать родителя самолично! Александр, вы нас просто спасли!

— Рад стараться, а что делать нужно?

— Да ничего сложного, я вам дам сценарий.

День прошел в репетициях и знакомстве с коллективом, так что у засланного полковника совсем не было времени подойти к оператору, хотя он его видел, и хоть как-то походить по деревеньке, посмотреть на народ, прикинувшись любопытным простофилей. Такая возможность появилась только вечером. Он подошел к Федору и представился заранее оговоренной фразой, чувствуя себя Исаевым в тылу врага.

— Всю жизнь мечтал стать оператором, снимать фильмы. Но не сложилось. Александр, — протянул он руку молодому мужчине.

— А я всегда хотел научиться играть на гитаре, но снимаю кино. Будем полезны друг другу, Федор, — улыбнувшись глазами и едва заметно кивнув, пожал протянутую руку он.

— Прогуляемся? — пригласил полковник.

— Конечно, погода чудесная!

— Еще раз здравствуй, есть что-нибудь новое, интересное? — закуривая, тихонько спросил Вольжанский.

— Есть, только не знаю, насколько эта информация нам может помочь. Я обратил внимание на одну избу в конце села. Там якобы живет самая что ни на есть настоящая ведьма. Местные ее побаиваются, гадости про нее всякие рассказывают и небылицы, типа того, что она по ночам на метле летает, с чертями шашни водит и все такое. Хотя постоянно к ней таскаются то за одним, то за другим. Я навел справки и сам заглянул под предлогом журналистского любопытства, дескать, снимаем паранормальные явления и экстрасенсов, потом покажем по телевизору, и, возможно, пригласят на конкурс, ну и все в таком духе.

— И что?

— Дверь открыла женщина лет сорока, красивая, видно, что не дура, и по манере говорить, похоже, врач. Сначала все было хорошо, но, когда я заговорил про съемки, она явно испугалась, хотя старалась не подавать вида. Побледнела, сказала, что плохо выходит в кадре, что не телегенична. Понимаешь, так и сказала: я не телегенична! Ты где-нибудь видел деревенских теток, которые бы так выражались? У нее наверняка были какие-то проблемы с законом у самой или у ее родни. Кстати, к ней пару недель назад приехал погостить племянник. Странный какой-то…

— Почему?

— Выходит только вечером, почти ночью, когда уже сумерки. Пару раз его видел только в дневное время. Одевается как гот, лицо прячет под капюшоном.

— Кто такой гот?

— Молодежная субкультура, они все в черном ходят, лицо красят под живых мертвецов. В общем, весьма жизнерадостные молодые люди.

— И парень этот в черном ходит?

— Ну да. Джинсы, толстовка с капюшоном, кроссовки — и те черные. То ли тетке помогает инфернальный имидж создавать, то ли сам слегка ку-ку. Среднего роста.

— А ты не интересовался именем и фамилией этой тетушки странного юноши?

— Да тут ее все Солохой зовут… Валентина Солохина — фамилия такая у нее. У племяша — не знаю. Он, может, по мужу ей племянник или по сестре, тогда другая у него фамилия.

— Значит, так. Туда к ним больше ни ногой, а я срочно связываюсь с нашими. Похоже, мы нашли того, кого ищем уже третий год. Правда, я не ожидал, что в этой командировке результат будет таким быстрым.

— Хорошо, Александр Матвеевич, понял вас.

— И вот еще что. Ни в коем случае не подходите близко к этому племянничку!

— Что, все-таки Дракула?

— Хуже. Убийца, извращенец, насильник и псих.

Вольжанский набрал Гурова.

— Лев Иванович, очень похоже, что Одывар находится в Жаворонках. Я пообщался с местными, внедрился в местный творческий коллектив, специализирующийся на создании свадеб.

Тем временем Натали думала, чем бы отвлечь не в меру активную будущую свекровь. И вспомнила, что видела на днях рекламу по местному каналу. Местных жителей приглашали принять участие в театрализованных представлениях, платили весьма прилично.

— Аграфена, смотрите, в Жаворонки артисты требуются. А мы же там свадьбу потом тоже будем проводить. Может, вы поедете пораньше, присмотритесь? Леша мне рассказывал, что вы всегда мечтали погрузиться в реальную среду и попробовать себя в качестве исполнителя старинных песен и принять участие в обрядах. Вот он, шанс! В деревне Жаворонки! Я знаю, где это, я вас отвезу!

— Погоди, не верещи… Что, и правда все так, как обещают? Поехать, в самом деле, что ли? Еще и денег заплатят… Даже не знаю, — неуверенно проговорила Груша.

— Да вы что? Вы ж потом локти будете себе кусать, если не поедете! Это ж квест самый настоящий, такой адреналин, новые люди, новые впечатления! Только за квест его участники обычно организатору свои кровные выкладывают, а вам еще и приплатят. Даже не думайте, я иду доставать ваш волшебный чемодан, его содержимое точно там пригодится.

— Ну хорошо. Уговорила. Только, Натали, я тебя умоляю, не вытаскивай гвоздь из стены. Это оберег вашего дома!

— Боже меня сохрани от этого! — совершенно искренне ответила невестка.

Ради отъезда Лешиной мамы и обретения свободы в доме днем и Лешиного тела ночью Натали была готова не только вечно хранить этот чертов гвоздь, но и вбить еще парочку ему для компании, если бы Груша попросила ее об этом. Чтобы гвоздю одному было не скучно охранять их жилище. Дело в том, что, едва приехав в дом сына, Аграфена довольно быстро заскучала. Ее действенной натуре нужны были новые впечатления, какая-то движуха. С Борькой у нее отношения не сложились, он был крупноват для хрупкой Груши, поэтому она доставала сына с невесткой, причем круглосуточно. Могла постучаться ночью в спальню, чтобы «избавить от ночных кошмаров».

Так что временная командировка была бы спасением для них. Они быстро собрали вещи Груши и отправились в Жаворонки, по дороге, правда, посетив маркет, где купили воду и немного еды, на всякий случай. Мало ли. Через три часа они были в селе с утренним, поющим названием. Натали по дороге поинтересовалась, где можно остановиться приличной женщине среднего возраста на пару дней.

Нужно же было Груше осмотреться, да и вечер уже был, не пойдешь же на работу в такое время суток устраиваться, тем более в деревне. Если спектакля нет, то все уже разбрелись по завалинкам или к озеру пошли, пикник у костра устраивать. А если спектакль есть, то тем более не до новых соискателей, коллектив отрабатывает программу. Им посоветовали домик в конце села, но предупредили:

— Рядом ведьма обретается, так ты с ней поаккуратней. Она ночами то в кошку, то в свинью обращается, может и напасть! — пугала ее древняя, как перестройка, бабка.

Судя по внешнему виду старушки, она лично знала убийцу Троцкого, бывшего в Жаворонках проездом в 1940 году. Груша с Натали переглянулись, а Аграфене стало как-то не по себе. Если аборигены села все настолько с головой не дружат, то оставаться тут не очень хочется. У Груши свой недобрый Альцгеймер периодически постукивал ножкой в шкафу, зачем ей чужой?

— Ой, да что вы ее слушаете, Аграфена Петровна! Ясно же, у человека творческий старческий маразм. То у них тут собаки лают, то руины говорят, вы ж понимаете…

— Ну да. Все равно как-то неприятно. Ладно, взялся за грудь — говори что-нибудь. Выходим, Натали. Буду селиться у этих странных селян, пардон за софистику.

Они вошли в добротный дом, его хозяйка Татьяна Васильевна, в отличие от сумасшедшей ровесницы Троцкого, своей соседки, была вполне в адеквате. Приветливая, не старая, лет пятидесяти на вид. За комнату взяла немного — пятьсот рублей за сутки, правда, без питания, но в деревне был магазин, да и по дороге Груша с Натали закупились продуктами. Наталья поцеловала будущую свекровь, ей вдруг на какую-то долю минуты стало страшно за нее. Но она быстро отогнала от себя дурные мысли.

— Аграфена Петровна, вы звоните!

— Конечно, детка. У меня все будет хорошо, и спасибо тебе за отличную идею, мне тут все нравится!

Наталья уехала, а Груша, попив чайку вместе с хозяйкой, узнала кое-какие новости, в том числе и о ведьме. Оказалось, что Валентина появилась здесь лет пять назад. А до этого дом стоял пустой целый год после смерти матери Вали. Она и правда оказалась в прошлом врачом, да непростым — акушером-гинекологом. Говорят, что у каждого хирурга свое кладбище, но оно есть у любого врача. Валя не стала исключением. Однажды ей на стол привезли из другой клиники молодую женщину, не первородку. У нее уже имелось двое детей, и роды прошли нормально. А тут… Изначально ее привезли в частную клинику, но там что-то пошло не так, у женщины началось маточное кровотечение, которое платные эскулапы остановить не смогли. Вызвали «Скорую», в этот день дежурил роддом, где работала Валентина Солохина.

Женщина уже находилась в таком состоянии, что помочь ей мог только Господь. Но он этого не сделал, пациентка умерла на операционном столе, но ребенка спасти удалось. Тем не менее мать погибшей роженицы создала большой общественный резонанс, подняла все городские СМИ, дошла информация до губернатора. Нужен был крайний, и он, точнее она — нашлась. Ею стала Валя. Учитывая все обстоятельства, ее не посадили, к счастью, но позор был на весь город, всем же не будешь объяснять, что ты не ишак. Да и не нужно это всем объяснять… Кроме этого, Валентине запретили практиковать в течение трех лет.

И это после пятнадцатилетнего непрерывного трудового стажа и ни одного замечания, не то что несчастного случая! Мир несправедлив. Валя очень переживала, замкнулась в себе, с мужем они к тому времени развелись, совместных детей не нажили — еще одна несправедливость. Помогая родиться чужим детям на свет, своих родить не смогла. Так она и оказалась в Жаворонках в старом доме своей матери. Начала изучать травы, их полезные свойства, лечила нехитрые болезни. Диплом-то медицинский никто не отменял и знаний, полученных в вузе, тоже. У Вали была сестра Надежда, а у той сын Дима. Замуж она вышла в другом городе, не поставив в известность никого из родни, и мужа ее никто никогда не видел. И также странно и быстро развелась. А может, и не было никакой регистрации? Только вернулась она в родную деревню худая, замученная и как будто напуганная, с ребенком на руках. Мать ее приняла, но ничего никому относительно судьбы Надежды не рассказывала.

Выслушав эту интересную и довольно печальную историю, Груша пошла спать. А утром решила прогуляться по окрестностям. Она дошла до того же самого сельпо, что и ранее Саша, но они не встретились, как ни странно. Если бы это случилось, то все дальнейшие события развивались бы иначе. Но история не терпит сослагательного наклонения. Она зашла в сельсовет, но ни Василия, ни Розы на месте не оказалось, все готовились к явлению итальянских заказчиков. Тогда Аграфена решила побродить по деревне-киностудии и поглазеть на местный народ. Захотев пить, она зашла в небольшой местный магазинчик.

Перед ней в очереди стоял молодой человек, который, несмотря на жару, был одет во все черное. Купив бутылку минералки, он обернулся и в упор посмотрел на Грушу. Черные пустые глаза, узкие сжатые губы.

У той подкосились ноги от страха. Она моментально узнала его и вспомнила, где она видела эти жуткие ледяные глаза с узкими зрачками. Это было в тот день, когда они с Лизой вышли пьяными из бара, нарвавшись на компанию, которая чуть было насильно не затащила их в черный джип, больше похожий на гроб на колесиках из детских страшилок, а не на автомобиль. Самое ужасное, что парень ее тоже узнал. Он ухмыльнулся, как тогда, и вышел. Груша набрала номер Саши.

— Сашенька, привет! Как там твоя работа?

— Привет, мой сладкий Дюшес, стоит! Что с ней будет? А ты как?

— А я… Тут такая история. Я сейчас в Жаворонках, ты не знаешь, это такая деревенька недалеко от Звенигорода, тут снимают всякое кино и ставят спектакли по теме народных русских обрядов и обычаев, мне наша будущая невестка эту вакансию дала, вот я и приехала, — тараторила Груша.

— Что? Где ты?? В деревне Жаворонки??? — почти заорал в трубку полковник, чувствуя, как по спине прошелся неприятный холодок — предвестник будущих проблем.

— Ну да, а что такого? Но не это главное… Понимаешь, мне страшно. Я в магазине встретила парня, который был среди тех, что к нам с Лизкой привязались возле бара, а ты нас спас, помнишь? Когда мы с тобой познакомились… Так вот этот парень меня, похоже, тоже узнал…

— Что??? Груша, ты где сейчас?

Но трубка уже валялась в траве, а рядом с мобильным без сознания лежала Груша. Рядом с ней на корточках сидел Дима Солохин, в миру Демон. Он легко поднял Грушу на руки, прихватив и ее телефон, и отнес в дом тетки. Ему повезло: по дороге Демону не встретился никто из селян, все ушли смотреть на генеральный прогон спектакля, приготовленного для итальянских гостей.

— О господи, ты что, рехнулся??? — открывая племяннику дверь, увидев, что он несет женщину, которая находится в бессознательном состоянии, заорала на него Валентина. — Что с ней?

— Ничего особенного, теть Валь, не блажи. Женщине стало дурно, я ее принес к нам привести в чувство, ок? — и Дима гадко улыбнулся.

— Ты кому заливаешь? Я что, не знаю, с кем имею дело? Быстро рассказывай, что ты задумал и откуда эта женщина!

— А то что, теть Валь?

— А то я сдам тебя полиции. С меня хватит, Дима. И друга своего ужасного вывози из деревни. Как его… Ахмет? Я не знаю, какие у него проблемы с законом, но я его боюсь! И ты бы сдался уже, тебе с твоей наследственностью давно пора это сделать!

— С моей наследственностью? А какая у меня наследственность? — прищурив свои жуткие глаза, переспросил Демон.

— Не хотела тебе рассказывать, но делать нечего. Может, испугаешься и сам психиатрам сдашься. Твой отец был серийным маньяком, да-да, не таращь на меня глаза. Думаю, что, как умный парень, ты догадывался о том, что с тобой что-то не так, правда, Дим?

Тот молчал и зло, тяжело смотрел на тетку.

— Продолжай, теть Валь, я слушаю. Не стесняйся, чего уж теперь-то, когда ты про все знаешь. Да и менты здесь скоро будут, баба эта — жена ментовская, да не простая, а козырная. Муж у нее полканом был, я в эсэмэске прочитал в ее телефоне. Так что мне терять нечего. Тетку я эту с собой прихвачу, чтобы уйти нам с Ахметом, и ты нам не мешай лучше, а то…

— Что? Забьешь меня, как ту несчастную девочку, которая отказалась с тобой в кровать ложиться?

— Ты чего, теть Валь? Я тебя пальцем не трону, ты меня вырастила вместо мамы. Я вот эту падаль могу нечаянно почикать, если ты вдруг заступаться за нее начнешь. Но ты что-то про папашу моего психического начала рассказывать, давай дальше, а то потом когда еще свидимся. И свидимся ли вообще, — Демон опять закурил.

— Хорошо. Так вот, Надя вышла замуж, когда училась в другом городе. А училась она, Дима, на психиатра, и институт она окончила. Когда они только поженились с твоим отцом, она души в нем не чаяла — красивый, высокий, обходительный, ты на него внешне очень похож. Но потом она стала замечать за ним не очень приятные странности. Он мог сорваться на крик ни с того ни с сего, швырнуть в стену вазу или тарелку, но сестру не трогал до поры до времени. Вскоре в городе начали находить убитых женщин, и не просто убитых, а забитых до смерти зверским образом. Все кости у потерпевших были раздроблены каким-то тяжелым предметом, и все они были изнасилованы, но не при жизни. Понимаешь, о чем я? А твой отец, Надин муж, с завидной периодичностью, а точнее, раз в месяц начал пропадать по ночам и являлся только под утро со стеклянными глазами, хотя спиртным от него не пахло. После чего падал спать и просыпался добрейшей души человеком. Повторюсь: Надя к тому времени была дипломированным психиатром, уже родился ты, тебе было только два года. Сестру насторожило такое поведение, оно наводило на определенные мысли о психическом нездоровье ее мужа. Так бы она и мучилась неизвестностью, но однажды в отсутствие твоего отца Надя заглянула в его гараж. То, что она там увидела, повергло ее в настоящий ужас. В коробке, стоявшей в углу, аккуратно были сложены женские туфли и чулки, каждая пара под своим номером. Схватив тебя и собрав самое необходимое, сестра рванула в милицию. Тогда у нас еще была милиция.

— То есть сдала папаню со всеми потрохами? Вот она, настоящая любовь до гроба! Ха-ха-ха!

— Заткнись, пожалуйста. Сдала. И правильно сделала, потому что, когда его взяли по горячим следам, все эпизоды были доказаны. Да он и не отказывался от содеянного, напротив, рассказывал все с большим удовольствием, почти смакуя все, что делал. Надя приехала сюда, в деревню, к нашей матери, в этот дом. Я тогда жила в городе. Когда тебе исполнилось пять лет, ты забил соседскую кошку камнями. Надя все поняла и приняла смертельную дозу снотворного. Я, как врач, смогла скрыть факт самоубийства для соседей и матери, в свидетельстве о смерти причиной указали острую сердечную недостаточность.

— И что?

— Тебя воспитала я, но ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило отучить тебя нападать сначала на домашних животных, потом на детей в садике, в который ты ходил, а потом на одноклассников. Но в основном, конечно, одноклассниц. Я очень долго надеялась, что ты пошел в нашу родню, а не в отца, и что все эти твои приступы агрессии — последствие стресса. Все-таки смерть матери — серьезная травма. Но теперь окончательно поняла. Ты болен, Дима. И тебе нужно лечиться. Ты в этом не виноват, но если ты не пойдешь к психиатру добровольно, то с твоей стороны это будет уже преступлением. Причем осознанным.

За время рассказа Валентины Груша пришла в себя, но у нее были связаны руки и ноги, так что она могла только слушать этот жуткий рассказ. В это время из подпола выбрался и… Ахмет Одывар собственной персоной.

— Демон, там менты. Много. Что делать будем?

— Да заложника возьмем, точнее заложницу. — Он схватил Грушу и, прикрываясь женщиной как щитом, потащил ее к выходу. А с улицы уже неслось в громкоговоритель: «Дмитрий Солохин, все выходы перекрыты. В случае сопротивления мы уполномочены стрелять на поражение».

— Правда? А сучку ментовскую тоже пристрелите? — открыв двери дома и выталкивая вперед Грушу, заорал отморозок.

— Это моя жена Груша, Лев Иванович, скажите своим не стрелять, — в ужасе глядя на Гурова, попросил его Александр.

Когда она позвонила ему, а потом пропала и перестала отвечать на звонки, Вольжанский сразу же понял, что случилось неладное, и немедленно позвонил Гурову. Они уже ехали в сторону Звенигорода, так что кардинально менять маршрут не пришлось. Они вызвали спецназ и помчались в Жаворонки. Прибыли вовремя. Хозяйка, где арендовалась Груша, сказала, что та могла пойти к «ведьме» Валентине, просто познакомиться, из женского любопытства.

— Он взял ее в заложники и прикрывается как щитом. Что будем делать? — продолжал паниковать Вольжанский. В обычной ситуации для него такое поведение было нетипичным, но тут в заложниках находилась его жена, и Александр потерял голову.

— Спросим, чего хочет. Не паникуй, Александр Матвеич, справимся. Солохин, не трогайте женщину, что вы хотите?

— Два миллиона рублей, вертолет, и мы с другом улетаем.

— Вы серьезно? Где мы вам сейчас вертолет найдем и два миллиона? Давайте такси и карту с 500 000 рублей? И, кстати, с каким другом?

В это время из дома вышел бледный как полотно Ахмет Одывар и молча встал за спиной Демона.

— Глумишься, начальник?

На самом деле Гуров тянул время, пока спецназ пробирался к дому с задней стороны. Но ситуацию спасла Валентина. Она неожиданно подошла со спины к племяннику, тихонько открыв дверь, и со всей силы дала ему огромной чугунной сковородкой по голове. Демон упал, обливаясь кровью. Груша освободилась от веревок, вырвалась наконец из его рук и рванула к мужу. Александр прижал ее, ревущую навзрыд, к груди, обнял.

— Я больше ни в какие командировки не поеду без тебя, горе ты мое обрядовое. Поняла?

— А я без тебя, — хлюпая носом, в тон ему ответила Груша. — Ты мне потом все расскажешь, да?

— Конечно.

Ахмета Одывара немедленно взяли и обыскали. У него за пазухой обнаружили сверток, в котором сверкали, переливаясь, бриллианты и изумруды князей Чоговадзе.

— Ну вот они, камни эти, теперь, похоже, про́клятые… Столько проблем из-за них было и смертей, — задумчиво глядя на гарнитур, сказал Гуров.

— Какие камни про́клятые? — Груша уже очухалась и во все глаза смотрела на происходящее.

Одывара и Солохина отправили в Москву, в СИЗО, их ждали допросы и следствие. Жены полковников остались готовить свадьбу, а сыщики отправились в столицу — нужно было закрывать дело. Гуров доложил Орлову о том, что младший Одывар задержан вместе с каким-то странным товарищем — Дмитрием Солохиным.

— Судя по показаниям тетки Солохина, он чуть ли не серийный маньяк, — докладывал Гуров на совещании. — Но я почти на сто процентов уверен, что девушек в России убивал именно Ахмет Одывар. Я пока не знаю, откуда они с Солохиным знакомы и что их связывает. Почему он пошел именно к нему, что в Жаворонках делали? Я сейчас сразу после оперативки вызову его на первый допрос. Буду колоть на добровольное-признательное, это у нас единственный шанс. Если не раскрутим, мы ничего не докажем. Кроме убийства брата, разумеется, тут доказательств и показаний свидетелей хоть отбавляй. Денира можно, кстати, отпускать с оперативной квартиры, теперь ему ничего не угрожает.

— Понял тебя, Лев, работайте.

Они со Стасом спустились в свой кабинет, через пятнадцать минут привели Одывара-младшего. Он молча сел на стул, посмотрел на оперов и, ухмыльнувшись, сказал:

— Я все расскажу под протокол. Устал я бегать, да и смысла уже никакого в этом нет.

За день до ареста на мобильный ему неожиданно позвонила Мари.

— Здравствуй, Ахмет!

— Мари!!! Как ты там??? Тебе дали телефон?

— Дали. Точнее, у меня его никто не забирал. Ты не нашел денег, я так понимаю? Не ищи, уже не нужно.

— Почему не нужно, Мари??

— Потому что я выхожу замуж за Бату. В общем, прости меня, но мы с Бату, пока я у него время от времени играла, полюбили друг друга. Хотели развести тебя на деньги, но у нас через два дня свадьба, я очень счастлива и желаю тебе того же. Прости меня еще раз!

И она отключилась. А у Ахмета поплыли перед глазами кровавые круги. Он вдруг отчетливо понял, что убил единственного родного человека, который принимал его таким, какой есть, и помогал, как умел, как мог. Мехмет ведь еще тогда сказал, что, скорее всего, Мари в деле. А он ему не поверил… Да еще и застрелил собственной рукой. Так зачем ему теперь эти адовы украшения? Он был в состоянии шока, когда его давнего приятеля Дмитрия Солохина пришли брать в дом к его тетке спецназовцы. Поэтому ничего толком не соображал, а вообще мечтал утопить украшения где-нибудь в темных водах Эгейского моря в родном Измире.

— Дайте мне сигарету и кофе, если можно, — он поднял тоскливые глаза на Гурова. Помолчал. — Когда мама нас бросила, я думал, что умру. Мне было пять лет. А в десять я первый раз убил. Что вы так смотрите на меня? У отца была очередная пассия, наглая, меня терпеть не могла. В отличие от его других шлюх, на этой он собрался жениться. Так она в тот вечер напилась, позвала меня и сказала, что скоро меня выкинет из дома, как щенка. Что я тупой баран и ничтожество, что отец меня никогда не любил, а мать моя — проститутка, но она ей благодарна за побег. Потому что все деньги отца теперь ей достанутся. А потом она придумает, как от Мехмета избавиться. Я взял нож — он на столе как раз лежал — и буквально искромсал ее… Я орал как ненормальный и колол, колол, колол эту тварь… Я бы убил ее еще раз, представься мне такая возможность.

— Извините, что перебиваю, вы, когда свою последнюю жертву добивали, сказали: «Передай ей привет». Вы имели в виду эту женщину?

— Откуда вы знаете? — неподдельно удивился маньяк. — Она что, выжила??? — вдруг догадался он. — Слава Аллаху… Одним грехом меньше на моей черной душе, — он закурил.

— Что было потом? Куда вы дели тело девушки?

— Пришел отец, сначала дико испугался, когда увидел изрезанный труп своей любимой. Потом… испугался еще больше, потому что понял, что это сделал я.

— Как понял? Он застал вас на месте преступления?

— Нет. Я сам признался и добавил, что так будет с каждой его потаскухой, которая попробует меня оскорбить или сказать дурное слово о моей матери. Он как-то сразу собрался, позвонил кому-то, приехал мужчина, меня закрыли в детской. Утром никаких следов крови и тела уже не было. Через неделю приходили полицейские, спрашивали о подруге отца, но тот сказал, что они разорвали отношения и та уехала. Куда — не сказала, он не знает. Его спасло, что та не являлась отцу официальной женой. Отец потащил меня к психологу, я прикинулся дурачком, так что помотали-помотали и оставили в покое. Но отец предупредил, что, если он заметит еще малейшее проявление агрессии с моей стороны, отправит меня в интернат для таких же ненормальных детишек, как я. Потом Мехмет меня, кстати, тоже мечтал упечь в психушку. Я сейчас думаю, жаль, что он этого не сделал… Только не думайте, что я сочувствую этим сучкам, не-а, вообще не жаль. Они же шлюхами работали. А брата я зря замочил… Приносил бы мне на психу вкусняшки, а теперь кто мне в тюрягу что принесет?

— Кто такой Дмитрий Солохин, как вы познакомились?

— А, Демон? Этот псих похлеще меня будет. В борделе мы познакомились, девку одну на двоих сняли, увезли ее на дачу, снимали летом, это под Псковом было. Демон любитель таких развлечений… Я в магазин пошел за бухлом, меня минут сорок не было, прихожу, слышу — крики. Причем орет не девица, а Демон. Зашел в дом, а девка вся в кровище, отходит уже. Забил он ее, голубушку, — заржал Ахмет. — Так что не я один такой изувер. Я помог похоронить, кровь отмыли, и вывез его в Турцию, Мехмет сделал визу и все такое… Потусили мы с ним в Измире, но я его предупредил, что на моей земле такие «шалости» точно не прокатят. Через три месяца он что-то заскучал, смотрю. Говорит, домой хочу, в Россию… Ну вали, что он, девка моя, чтобы его держать? Но сказал, что за ним должок, если что. Он мне адрес тетки своей оставил в этих ваших Жаворонках, а село, как специально, рядом с городом расположилось, где Мехмет цацки спрятал.

— Звенигород.

— Да, он самый. На чем я остановился? А, так вот. Когда я убил эту подружку папочкину, я удовольствие такое получил… Ну, да вы не поймете, вас Иблис не искушал…

— Иблис — это кто? — спросил Стас.

— Самый главный из шайтанов. Когда Аллах сотворил Адама и велел всем ангелам поклониться первому человеку, Харрис эффенди отказался это сделать. Ответил Всевышнему, что Адам-то из глины сотворен, а он, Харрис, — из огня. Как-то не по масти, — опять ухмыльнулся Одывар. — Что делать с этим ишаком? Аллах низверг его с небес и дал ему новое имя, Иблис. В переводе на русский это значит «безнадега» и «депресняк». Ну а тот Аллаху ответку: совращу с пути истинного как можно больше правоверных мусульман. У него получилось…