Следующий день выдался еще тяжелее, чем предыдущий. Жара стала еще более густая и клейкая – казалось, ею можно захлебнуться. Воздух дрожал над песком, будто сама земля была недовольна такой погодой. Колодцы попадались все реже, и вода в бурдюках почти сразу становилась теплой: пить ее было все равно что глотать пар.

Джеди не отходил от меня ни на шаг. Он все так же молчал, но, как только я задавала ему вопрос – пусть даже самый незначительный, – сразу оживал, улыбался, а потом незаметно ускорял своего осла, чтобы поравняться со мной.

Я думала о Хафре. О том, что он сейчас делает, что чувствует. Думала о маме. Снова вспоминала ее слова: как легко жрец может стать царем, если власть в стране ослабевает. Я старалась гнать тревогу, как отгоняют назойливых мух, – но она была настырной. Она возвращалась снова и снова, прилипала к вискам, к шее, к солнечному сплетению. Весь день хотелось спать – не от усталости, а от этого вязкого напряжения внутри.

Когда мы наконец добрались до привала, солнце почти скрылось. Я легла на циновку в ожидании ужина, закрыла глаза – и открыла их только на следующее утро, под запах разогретых лепешек.

Следующим днем мы повстречали караван торговцев. Оказалось, что пыльная, уставшая колонна двигалась из Лептиса – прямо оттуда, куда мы направлялись. Мужчины сгорели на солнце, почти не переговаривались, а если и бросали пару слов, то говорили лениво, по-латтански.

Завидев нас, они остановились. Кеметимиб вышел вперед и, не теряя ни капли достоинства, объявил:

– Склонитесь перед своей царицей, – проговорил он на латтанском.

– Salvete! – поздоровалась с ними я.

Торговцы удивленно переглянулись. Видимо, они никогда не встречали царя Масерии, тем более говорящего с ними на их родном латтанском. Они медленно поклонились. Один из старших что-то пробормотал, потом рассмеялся и достал из сумы две большие гидрии с вином. Подарили грязными руками от чистого сердца.

Вино было горячим, так что мы отложили его на вечер. Караван отправился дальше, а возгласы взбудораженных торговцев еще долго доносились до нас. Я лишь усмехалась. Встреча с ними странным образом подбодрила меня.

С каждым следующим шагом лошади я чувствовала, как приближаюсь к родине. Я почти слышала, как шумит море у берегов Лептиса.

– А какой он, Лептис? – вдруг спросил Джеди.

Жара к тому моменту уже отступила, вечер обволакивал нас багровым светом, и каждый предмет отбрасывал длинную тень. Мы жмурились от закатных лучей. Я улыбнулась.

– Лептис… – протянула я. – Там пахнет солью, жареной рыбой и дымом – и в порту, и в императорских покоях. Mare Nostrum[18] кажется бескрайним. Мрамор блестит на солнце, как мед, а арки такие высокие, что тебе покажется, будто ты входишь в открытый храм Амона. Лептис всегда живой. Там всегда кто-то что-то празднует. Но больше всего он славится своей ареной. Гладиаторскими боями. Мой отец любит их до безумия. Он говорил, что в крови рождается слава. И что Лептис – город крови и славы.

Я замолчала, прислушиваясь к себе. Почему-то сейчас эти воспоминания казались чужими – будто о них рассказывала не я, а кто-то другой, кто-то, кто давно умер.

– Мы путешествовали туда каждое лето, – добавила я отстраненно, смотря вперед – туда, где дорога терялась в барханах. – Он красивый. И жестокий. Как все, что принадлежит Роулу.

Перед привалом, пока последние лучи солнца окрашивали песок в кроваво-медные оттенки, мы увидели стены города. Лептис был уже близко. Последний привал перед входом в него казался странно тихим. В воздухе висело напряжение, словно ветер приносил с собой не только песок, но и тревогу.

Джеди, как всегда, лег неподалеку. Во время ужина никто особенно не разговаривал. Слышалось только потрескивание костра и звуки разделываемой лепешки. Аппетита не было – да и каким он мог быть, когда ужинали только сухим хлебом и вином, которое наконец остыло, но все равно было терпким, почти горьким.

– Предлагаю войти в город не… не акцентируя внимания на том, что это царский визит, – сказала я негромко, откусывая кусок. Он крошился.

– А как еще? – отозвался один из молодых стражников, почесывая подбородок, на котором проступала щетина. Он все еще не понимал, насколько опасен вход в город для всех нас, несмотря на то что наш главный враг приходился мне отцом.

Кеметимиб усмехнулся и, прежде чем говорить, сделал долгий глоток. Его лицо было расслабленным, даже лениво-веселым – вино начало действовать.

– Как торговцы, – сказал он. – Ведь для этого вы просили шелк, владычица?

Я подняла на него взгляд. Лицо его не выражало ни насмешки, ни лести – только довольную уверенность в собственных выводах. Это раздражало. Все в нем раздражало.

– Именно, – ответила я и чуть прищурилась. – Мы зайдем с разных врат. Бывший император не должен ожидать, что я пришла с людьми. На случай, если…

Я оборвала фразу. Продолжение было не нужно. Каждый понимал, что «если» означало засаду. Мой отец был слишком опытен, чтобы не перестраховаться.

– Но где именно вы хотите встретиться? Как вы передадите ему послание? – спросил Кеметимиб и наклонился ближе. Глаза его осоловело блестели. Сегодня он пил слишком много, будто что-то предчувствовал.

– Мне это не потребуется, – ответила я холодно. Джеди молча подал мне бурдюк с красными подтеками, и я выпила, не глядя на юношу.

– Смилостивитесь, царица, поясните, – не отставал Кеметимиб. Его голос стал тягучим, почти с укором, будто он снова забыл, кто кому должен подчиняться.

Меня передернуло. Я глотнула еще вина и встала, почувствовав в руках дрожь.

– Я его дочь, вадж. – Я говорила тихо, но каждое слово отдавало сталью. – Уж я-то точно знаю, где будут его люди.

– Где же?

– Дослушали бы, Кеметимиб, узнали бы, – отозвалась я резко. – Рядом с аркой Септимия Севера есть попина. Преторианцы отца бывали там каждый вечер, когда не были на дежурстве. Большинство из них знали меня с детства. Они сразу поймут, кто я.

– Попина? – удивленно переспросил Джеди.

– Забегаловка. – Я не хотела объяснять больше, чем нужно. – Мы с Джеди пойдем через ближайшие ворота – без охраны. Вы и остальные стражи – зайдете позже, другим путем. Встретимся там.

– А что дальше? – спросил кто-то, будто боясь произнести другое, более важное: «А если все пойдет не так?»

Я посмотрела в сторону, туда, где во тьме уже лежал Лептис.

– А дальше… будем ждать, – выдохнула я. Снова глоток вина. Оно уже не казалось крепким.

– Поймите меня правильно, царица, но, мне кажется, расхаживать без охраны, по городу, который принадлежал Латтании, очень опасно, – вдруг посерьезнел вадж. – Я бы настаивал на том, чтобы сопроводить вас.

Я выдохнула. Что ж, в чем-то он прав. Да и чем его присутствие мне помешает?

– Буду этому очень рада, вадж.

Стражник явно засомневался в моих словах, но ничего не ответил.

Когда все наконец улеглись, ночь казалась слишком тихой. Я лежала на спине, глядя в темное небо. Сегодня звезды были особенно яркими, как будто кто-то высыпал их горсть прямо над нашей стоянкой. Воздух уплотнялся пылью дороги, дымом от затухающего костра и чем-то тревожным, неуловимым, что витало над нами уже несколько дней.

Почему-то вдруг вспомнился Дом книг в саду Института – укромный угол хенеретет, где всегда пахло папирусом, специями и цветами. Я так и не поднялась на его крышу. Ярет говорила, что оттуда виден весь двор, кусочек реки и звездное небо. Наверное, это и правда невероятный вид.

Я думала, что Джеди уже спит, но, когда повернулась на бок – увидела, что он смотрит на меня.

– Чего не спишь? – спросила я.

Он ответил не сразу. Несколько мгновений просто смотрел, я даже засомневалась, услышал ли он меня.

– Он твой отец, – наконец произнес он. – Я не представляю, как тебе тяжело.

Я снова повернулась к небу. В глазах защипало. Я не моргала, не дышала глубоко – боялась, что, если сдвинусь хоть на волос, слезы все-таки потекут.

– Ты его теряешь, хотя он жив. Мне кажется, это даже хуже, чем если бы он умер.

Его голос был спокоен, но каждое слово отзывалось колкой болью в груди. Мне хотелось перевести разговор на другую тему, сбежать от собственных мыслей, прежде чем они съедят меня заживо.

– Ваша мама… умерла?

Только я произнесла это, как тут же пожалела. Такой вопрос звучал неуместно. Но Джеди лишь слабо улыбнулся и ни капли не обиделся.

– Ее убили, – сказал он. – Царица Тия. Посчитала, что она слишком… наглая.

Я затаила дыхание. Его лицо в полумраке напоминало алебастровую статую, которая стояла на одной из улочек Роула – гладкое, усталое, немного печальное. Но голос продолжал быть ровным.

– Она была лекарем, – продолжил он. – Не ради заработка. Это было ее призвание. Ее дар. Она лечила всех, кто приходил: бедных, богатых, тех, у кого уже не оставалось надежды. Хафра, кстати, часто ей помогал. Ему всегда это было интересно. А я… я почти все детство провел в поле с отцом. Наверное, поэтому мне было легче ее отпустить.

Он присел, впервые убрав хопеш в сторону – он не выпускал из рук оружие даже во сне.

– До Тии дошли слухи о матери. Она то и дело вызывала ее к себе. Ей постоянно казалось, будто с ней что-то не так, хотя она была абсолютно здорова… Но не в этом суть. Однажды царица решила отблагодарить нашу маму.

В его голосе не было горечи, только нотки смирения. Он смотрел на звезды, но я чувствовала, что видел в небе ее – свою мать.

– Ее звали Инисенеб. Она была… невероятно красива. Когда она умерла, люди шептали, что Тия просто не выдержала ее красоты. Завидовала. Ты, кстати, чем-то на нее похожа. Только бледнее. – Он улыбнулся и провел рукой по бритой макушке. – Тия хотела забрать ее в Институт. Сделать шемант – певчей и ближайшей помощницей Супруги бога. Мать отказалась. Никто не знает, но, говорят, она сделала это не в самой мягкой форме. После этого царица велела бросить ее в темницу… а там ей просто перестали носить еду. Мы даже не попрощались. Только спустя пару недель нам вернули ее обезвоженное тело.

Я не сдержалась и положила ладонь ему на предплечье. Я знала, что простое «мне жаль» не подходило. Я знала, если бы кто-то сказал это мне, я бы только разозлилась.

– Как вы оказались в Институте? – спросила я вместо этого.

– Сатседжет знала нашу мать. Пришла к отцу, предложила ему работу: хорошее жалованье, еда. Он не сразу согласился – ему было очень тяжело пережить мамину смерть, хоть он и понимал, что там ей хорошо. Мы же с Хафрой уже на следующий день оказались у них. Брат больше никогда не занимался ле́карством.

Он посмотрел на мою руку и сжал ее.

– Слава богам, что мы там оказались. Все это было не зря. – Он говорил так, будто знал наверняка. Как будто в этом и заключалась вся суть его существования. – Смерть нашей мамы не напрасна. Если бы не она, возможно, ты бы утонула в той реке. А я верю, что тебя не просто так избрали боги. Грядет что-то великое.

Он верил в это – всем сердцем, каждым атомом своего тела. А мне вдруг стало страшно от того, насколько искренней была эта вера.

В ту ночь мне приснился брат.

Я держала Лоллиана за руку. Его пальцы были липкими от инжира, но он упрямо вцепился в мою ладонь, как будто боялся потеряться в собственном доме. Фебруариус, двадцать второй день. Мои последние Каристии. Слуги украсили дворец еще до рассвета: свежие венки из лавра и мирта – сплетенные нашей матерью накануне – висели над ларарием[19], чуть колыхаясь в вечернем воздухе. Лары[20] и фигурки предков, вырезанные из дерева, с благословением взирали на нас с домашнего алтаря. Посередине располагалась статуэтка Гения[21] рода и подношения: лепешки с медом, инжир, гранаты, чаша с вином и сосуд с ладаном.

– Это дедушка? Почему он такой маленький? – спросил Лоллиан, уставившись на одну из фигурок. Его губы были перемазаны в сладком фруктовом соке. Я подняла его на руки, чтобы он мог рассмотреть поближе.

– Да, это твой дедушка – Марк Анний. Он охраняет нас, даже после смерти. Смотрит и помнит.

Лоллиан кивнул. Слишком серьезно для четырехлетнего ребенка. Он верил – и запоминал все, что я говорю. Я знала.

– А можно с ним поговорить?

Я усмехнулась. Вера давно покинула меня, но я не собиралась красть ее у брата. В детстве, когда мне было одиноко, я тоже говорила с мертвыми. Больше было не с кем.

– Можно. И даже нужно. Он услышит. – Я взяла его крошечную ладонь в свою и направила к макушке. – Даже если ты заговоришь у себя в голове. Сегодня все наши предки слышат нас. Каристии были тихим, семейным праздником. Только для самых близких: отец, мама, Лоллиан, я. И никого чужого. Только редкие шаги слуг, которые следили, чтобы ужин подали вовремя.

– А мы пойдем сегодня в склеп? – снова спросил Лоллиан. Последнее время он общался только вопросами. – Там холодно. Я не хочу.

– Не пойдем. Паренталии закончились, – терпеливо объяснила я и поставила его на землю. – И начнутся снова только через год.

– А я не хочу снова, – проворчал он, но тут же отвлекся, заметив мертвого жука в траве. У матери на него не хватало терпения, а его кормилица отпросилась домой в честь праздника. Поэтому сегодня за ним следила я, хотя меня об этом никто не просил. Но я любила такие дни. Мне нравились его вопросы. Его доверие. Его неуловимое, сбивчивое внимание. В триклиний мы шли медленно: Лоллиан прыгал только по светлым камням мозаики. Мы сели за стол: мама – ближе к отцу. Мы – вдвоем, на одной кушетке. Ужин был простой: мульсум, лепешки с маком, финики, теплая чечевица. Немного оливковой пасты для моей мамы все же поставили. В центре стола стояла резная чаша. Отец налил в нее вино и громко произнес:

– Pro salute familiae nostrae[22].

Он коснулся чашей лба, передал по кругу. Когда она дошла до меня – я склонилась, приложилась к краю, передала Лоллиану. Он хотел отпить, но я прошептала:

– Не пей. Прислушайся, сам дедушка просит. Слышишь? Тебе сейчас нальют самого вкусного виноградного сока.

После трапезы мы снова собрались у ларария. Мама дала Лоллиану благовония, и он сосредоточенно их рассматривал, слегка покачиваясь.

– А дым зачем? – дернул он меня за ткань юбки.

Я поправила венок, чтобы тот не упал с моей я головы, и тихо ответила:

– Чтобы путь к предкам не зарастал. Чтобы они не забывали нас, а мы их.

– А если я забуду? – нахмурился он, пытаясь вернуть маме благовония.

– Я тебе напомню. А потом ты – своим детям. Так мы и живем.

Он долго смотрел, как поднимается дым. Потом, когда мы начали петь гимны, попросился на руки и заснул, уткнувшись мне в плечо. Когда руки совсем устали, я отнесла его в спальню, уложила в подготовленную кровать, поцеловала в лоб. Уже собиралась уйти, как он приподнялся и прошептал:

– Наура…

Пришлось разворачиваться обратно. Я села рядом и пригладила его золотистые кудри.

– Я здесь.

– Расскажи интересную историю.

Я устало вздохнула. Мне уже самой хотелось спать. Но он смотрел на меня так… с той доверчивой преданностью и искренней любовью, которая бывает только у детей.

Словно я была божеством. На секунду мне показалось, что его глаза поменяли цвет. Стали голубыми.

Потом я поняла. Это были глаза Джеди.