Мы бесшумно проскользнули в храм, как две тени, ведомые страхом и упрямой надеждой. Но стоило нам войти под своды зала, как храбрость начала таять. Я судорожно оглядывалась, глаза метались между статуями и колоннами, в груди стучало, как у пойманной птицы. Потолок будто нависал надо мной, давил своей священной тяжестью. Свет от факелов дрожал, отбрасывая длинные тени, и мне казалось, что стены дышат.

– Сюда? – прошептала я, указывая за одну из расписанных колонн. Яркие краски казались неуместно живыми, как будто сами боги, изображенные на камне, наблюдают за нами. Хафра покачал головой, его лицо было напряжено.

– Тут слишком открыто, – выдохнул он. – За мной.

Он дернул меня за руку и потащил к одной из маленьких боковых комнат – кладовке для ритуальных предметов, о существовании которой, казалось, знали только жрицы. Когда он толкнул дверь, та жалобно заскрипела, чуть не слетев с петель.

Я резко ткнула его в плечо, решив не укорять вслух. Он бросил на меня раздраженный взгляд, но промолчал. В комнате пахло благовониями и сухими травами.

Мы устроились друг напротив друга, прижав колени к груди, и замерли, прислушиваясь к тишине. Щели по обе стороны дверей позволяли заглянуть в главный зал, и мы попеременно бросали туда взгляды. Я с трудом заставляла себя дышать ровно. С каждым вдохом мне казалось, что сердце стучит все быстрее. Пока еще было тихо. Пока никто не пришел.

Прошло несколько минут. Напряжение немного спало. А еще через полвеневета меня начали одолевать сомнения. Пальцы затекли, колени ныли. Один раз мимо пробежала кошка – серая, грациозная, как сама Бастет, – и мы подпрыгнули от страха. Но потом, осознав, кто это, улыбнулись.

– Сколько, по-твоему, проспят стражники? – прошептала я, не выдержав.

Хафра ответил не сразу. Он взглянул на пол, будто прикидывал что-то в уме.

– Три часа точно. А тот, здоровяк… – он чуть скривился, – может и раньше очнуться.

Мой взгляд скользнул на мешок у его ног. Если я хочу сбежать, то сидеть тут и ждать было бессмысленно.

– Что ты туда добавил? – спросила я осторожно.

– Сок ибджат и мандрагору, – ответил он, немного расслабившись. Он сидел, опершись локтем на колено, с внешним спокойствием, которое легко могло быть маской.

Я прищурилась.

– А откуда ты все это знаешь?

Он запрокинул голову и долго молчал. Я уже подумала, что он не ответит.

– Мать была лекарем, – наконец, ответил он.

Слова повисли в воздухе. Я не посмела спросить больше. Снова воцарилась тишина, еще более неуютная, чем раньше. Я чувствовала, как время уходит у нас из-под ног, как шансы на успех ускользают, превращаясь в прах.

– Мне кажется, нет смысла сидеть тут дальше, – прошептала я. – Может, мы зря…

Но Хафра вдруг резко подался к двери, приложив палец к губам. Я напряглась, прислушалась – и ничего.

Юноша вдруг полез и развернул ткань, в которой были аккуратно сложены хлеб с водой и, к моему удивлению, два тонких металлических ножа. Мои брови взлетели вверх, и на секунду я даже занервничала, пока Хафра не протянул мне один.

Я скользнула на колени, приникла к щели. От увиденного сердце пропустило удар.

«Не может быть», – одними губами прошептала я.

Хенса. Она ступала неслышно, как будто боялась, что пол под ней дрожит от каждого ее шага. Капюшон белой накидки скользнул с ее головы, открыв лицо. Даже отсюда, сквозь полумрак и расстояние, я видела ее глаза – полные слез и немой мольбы.

Она остановилась у двери к главной статуи Амона, но заходить не посмела. Опустившись на колени, девушка зашептала. Быстро. Отрывисто. Так молятся, когда накрывает волна отчаяния, под которой можно задохнуться.

Хенса поклонилась. Так низко, что ее лоб коснулся земли. Всхлип. Один. Второй. Потом продолжение молитвы – тихое, едва слышное, но такое отчаянное, что меня пронзило насквозь.

Я не выдержала. Отодвинулась от двери и вжалась в стену, зажмурившись. Все внутри сжалось в узел. Мне показалось, что я вижу то, чего не должна видеть. Что-то слишком личное. Когда я открыла глаза, то заметила, что Хафра тоже отвернулся, а встретившись со мной взглядом, покачал головой. Кулаки его сжались.

Так мы просидели еще, наверное, минут десять. Хотя каждый миг казался вечностью.

Я чувствовала, как внутри натянулась струна, готовая лопнуть. С каждой секундой борьба становилась все труднее – желание выскочить из этой душной кладовки и обнять Хенсу стойко сражалось со здравым смыслом. Она была там, совсем рядом. Ее тяжелое дыхание эхом проносилось в воздухе, казалось, даже стены храма запомнили его.

Я вцепилась пальцами в ткань юбки, склонив голову и уткнувшись лбом в колени, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать… Но мысли не унимались. Я представляла, как поднимаюсь, открываю дверь, бегу к ней – и все заканчивается.

В момент, когда я уже решилась, мышцы напряглись и я приподнялась… послышались шаги. Сначала я решила, что это иллюзия. Что ухо играет со мной злую шутку. Но потом – голоса. Один… другой. Я вздрогнула, и Хафра мгновенно сорвался с места. Мы оба припали к щелям у двери, затаив дыхание. Сердце громыхало так, что казалось, его услышат.

Хенса тоже услышала приближающиеся шаги. Она подняла голову резко, будто кто-то плеснул на нее водой. Глаза ее сверкнули в полутьме, и, замерев на мгновение в сомнениях, она скользнула к ближайшей колонне, скрывшись в ее тени. Я прикусила губу – если ее заметят, это конец. Ее и наш вместе с ней.

А если они решат проверить стражу? Или… меня? Что, если их шаги сейчас свернут в сторону моей временной тюрьмы, где меня нет? Но я прогнала панические образы и сосредоточилась на голосах. Они были едва различимы, словно доносились из чужого сна.

– Где ваши личные стражи в столь поздний час? – холодно спросила женщина. Голос Супруги бога был безукоризненно вежлив, но в нем чувствовалась сталь.

– Остались ждать на пристани, – ответил мужчина с ленивой насмешкой. – Мы решили, что она привлечет слишком много внимания. А что, считаете, у вас тут небезопасно? Почитательницы Амона гуляют по Институту в полной боевой готовности?

Его смех был липким, неприятным. Как грязь, которую хочется смыть с себя как можно скорее. Я невольно дернулась, и рука сама собой нашла маленький нож, лежавший на земле рядом со мной.

А Хенса… Хенса вдруг начала двигаться.

Она словно стала той самой кошкой, что напугала нас незадолго до ее прихода. Ловко, гибко, осторожно она перебиралась от одной колонны к другой, по чуть-чуть приближаясь к выходу. Сердце мое замирало каждый раз, когда я видела, как ее силуэт проскальзывает в просвете между пестрыми изображениями, а потом снова исчезает. Один лишний шаг – и ее могут заметить. Одна неудачно упавшая тень – и все рухнет.

В это время Супруга бога не теряла достоинства:

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, царь, – произнесла она, кажется, с грациозным поклоном. – Стража дневной смены проверила Институт до вашего прибытия несколько раз. Каждый угол, каждую трещину. Вражескую дочь держат в одном из гостевых домов. У двери дежурят двое.

Слова «вражеская дочь» ударили по мне сильнее, чем обычно, но я продолжала сидеть молча. Хенса тем временем добралась до последней колонны. Всего несколько шагов – и она вне опасности. Я едва не задохнулась от волнения.

– Слышал, Менхеперра? – весело прервал ее продвижение тот же мужской голос. – Двое моих храбрых воинов, вернувшись с победой, охраняют восемнадцатилетнюю девчонку. Да ей бы хватило одной почитательницы. Даже ее отцу не полагается столько охраны! Думаю, твоя новая жена согласится.

Он рассмеялся. Этот смех заполнял все помещение, выталкивая воздух. Словно у него было право смеяться над чужими судьбами. Второй незнакомец промямлил что-то в ответ и тоже хохотнул.

Голоса их звучали все ближе. Наконец в Зал вошли пятеро. Не шумно, не торжественно, а будто заявлялись в свой дом. В этот момент Хенса исчезла. Она скользнула в сторону выхода, через который только что вошли люди, едва заметная даже для меня, – и пропала из поля зрения.

Я отвела взгляд не сразу. Лишь спустя несколько мгновений, когда убедилась, что ее уже нет. И в этот момент, когда облегчение накрыло меня с головой, словно мягкое покрывало, я оглядела наших «гостей».

Двое мужчин и три женщины. Они двигались неторопливо, почти лениво, как будто весь храм принадлежал только им, как будто боги были их немыми соучастниками. Мы с Хафрой затаились так, что даже дышать перестали.

Я узнала одного из них – Менхеперра. Верховный жрец, которого я видела во время Праздника Прекрасной Долины. Его фигура в леопардовой накидке была такой же, как и в тот день: высокая, прямая и все же выдающая его возраст. Он стоял к нам спиной, рядом с женщиной в роскошном оранжевом платье, на талии которого сиял тяжелый золотой пояс, украшенный изображениями солнечных ладей и змей. Ее парик был длинным, аккуратным, заплетенным с той самой тщательностью, которой обладала Теренция.

Я перевела взгляд на царя. Он был совсем не таким, как я его себе представляла. Жилистый, невысокий – едва заметно ниже царицы. Лицо его было гладким, тщательно выбритым, а рот расползался в широкой щербатой ухмылке. На голове – бело-красная корона, масерская – на первый взгляд слишком тяжелая для вечерней прогулки.

Он переступал с ноги на ногу, как человек, уставший от долгой дороги. Или как мальчишка, которому не терпится открыть подарок.

– Что ж, – начал он с деланой бодростью, – не будем тянуть время. Я очень устал после путешествия по нашим новым землям.

В его голосе сквозила властность, перемешанная с нетерпением, и мне вдруг стало страшно, что чужие жизни находятся в руках именно таких людей. Одним жестом могут даровать милость. Одним словом – смерть.

– Если бы не подозрительность Тии к каждому камню, каждому слуге, – продолжал он, – я бы встретился во дворце. Но как можно отказать такой прекрасной царице?

Он положил руку на плечо третьей женщине. На ней было много золота, которое чуть зазвенело, а ее парик чуть сдвинулся. Тия. Она не отшатнулась, но ее лицо на миг стало гипсовой маской – все застыло, кроме глаз. И в этих глазах промелькнуло что-то острое, как лезвие моего маленького ножа. Она натянуто улыбнулась, сделала медленный шаг в сторону и встала ближе к Супруге бога – Ситамон. Словно ища в ней опору.

Царь Небтауи не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил.

И тут произошло странное. Он заговорил на ломаном латтанском. От неожиданности я чуть не вскочила.

– Сожалею, что у нас не получилось поговорить во время пути, уж очень я торопился вернуться домой с победой, – сказал он уже мягче. Может, оттого, что плохо знал мой язык, может, специально. – Рассказывайте же, жена Верховного жреца. Все, что я должен знать.

Слова повисли в воздухе, и мне стало не по себе. В них слышалась угроза.

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся Хафра. Он смотрел в щель, не мигая, и даже не замечал, как его губы плотно сжались. Я видела, как в нем борется все: страх, злость, усталость и… желание вмешаться. Отомстить царю за его жестокий приказ. Но он молчал. Как и я.

Женщина, стоящая к нам спиной, в длинном черном парике и оранжевом платье, выпрямилась, как струна масерской арфы, а ее подбородок взлетел вверх. В ней чувствовалась хищная сдержанность, как у рыси перед броском. Пауза затянулась. Менхеперра, с его мраморной невозмутимостью, положил руку ей на плечо – с нажимом, как будто хотел удержать, укротить. И только тогда она заговорила.

– Уверяю вас, дочь бывшего императора бояться не стоит, но усиленно следить…

Я подорвалась, словно кто-то приложил к моей спине раскаленный металл. Мир поплыл перед глазами, краски растеклись. Тело задрожало. Сон. Это сон. Кошмар. Облегчение, страх, вина, ярость – они налетели разом, как буря с песком Имути-тау. Жгли грудную клетку изнутри. Я прижала ладони к губам, чтобы не закричать. Лезвие ножа царапнуло кожу, но я этого почти не заметила.

– Что такое? – Хафра подался ко мне, вставая на ноги. Его голос раздался прямо у уха. Он придерживал меня за локоть, как будто чувствовал, что я могу упасть в обморок в любую секунду.

– Новая жена Верховного жреца… Это моя мать, – выдохнула я слишком громко.

В следующее мгновение его ладонь зажала мне рот. Его глаза метались по моему лицу, ища объяснения. Паника. Недоверие. Потрясение. Как? Вопрос повис в воздухе.

Но я уже не могла объяснить, не могла вымолвить ни слова. Не могла дышать. Хафра заметил это и убрал руку с моего лица. Я судорожно втянула в легкие воздух, будто вынырнула из глубины, где задерживала дыхание слишком долго.

– Эта ничтожная девчонка изводит меня своим существованием! – вспыхнула Тия, взметнув руками, ее слова вернули меня в реальность. – Ни силы, ни воли, а мнит себя чуть ли не богиней. Ничтожнее создания я не встречала.

Дальше все было как в тумане. Помню, как толкнула дверь. Помню, как Хафра бросился меня остановить – и как я угрожающе вскинула нож в его сторону, а в нем отразился свет факелов. Он застыл, не посмев прикоснуться. Я вылетела в зал, словно порыв ветра сорвал с дверей завесу. Все обернулись на меня в недоумении. Гулкий удар сердца – и я увидела их лица: изумленного царя с приоткрытым ртом, Ситамон, отшатнувшуюся к колонне, бледную Тию, которая не могла сдвинуться с места.

Царь потянулся к хопешу у себя на поясе, но слишком медленно, чтобы спасти свою жену. Мне хватило пары секунд, чтобы оказаться рядом с царицей. Я вонзила нож ей в живот – резко, без колебаний – и потянула рукоять вверх, разрывая плоть и ткань ее царского платья. Она только вздохнула, смотря на меня своими широко распахнутыми черными глазами. Мне показалось, что я увидела в них благодарность, когда Соккар расправил свои крылья и унес ее на суд Осириса.

Ситамон закричала. Вой разрезал священное пространство храма, как мое лезвие – живот царицы. Я обернулась на нее, и в этот момент тело Тии, все еще прекрасное, рухнуло на пол, медленно, с достоинством, будто даже божества смерти не осмелились поторопить ее. Лицо Супруги бога исказилось от нестерпимой боли. И она упала на колени.

А царь… он не кинулся на меня. Он пятился. Медленно, будто я была воплощением Сехмет, появившейся тут, чтобы уничтожить все человечество. Его пальцы все еще лежали на рукояти хопеша, но он не обнажил его. Я почувствовала, как уголки моих губ дрогнули в безумной усмешке.

– Наура? – прошептала Октавия.

До этого вечера, я не была уверена, жива ли она. Но сейчас мама стояла передо мной. Целая. Живая.

Я заглянула в ее глаза, такие же, как у меня, змеино-зеленые. Расширенные от шока, блестящие от света храмовых огней. В них застыл немой вопрос вперемешку со страхом.

Я хотела упасть к ее ногам, обнять, сказать, как скучала, как ждала, сказать, что сожалею. Но одновременно я мечтала, чтобы она видела меня такой – алые брызги на лице, на платье, сумасшедшая улыбка. Я хотела, чтобы она видела мою силу. Убедилась в ней.

Позади нее, как трусливый шакал, прятался Верховный жрец. Он схватил ее за локоть, как будто это как-то могло его спасти, и с благоговейным ужасом уставился на тело царицы. А Ситамон отползала к телу сестры, пытаясь дотянуться до ее руки, коснуться в последний раз.

Я убила ее сестру. Я сделала это здесь, в храме Амона – ее божественного супруга.

Но я не могла оторвать глаз от матери. Она была настоящей масеркой: в великолепном платье, в пышном парике, с подведенными сурьмой глазами. Такой далекой и все же до боли родной.

Верховный жрец наконец отцепился от ее руки.

– Наура! – голос Хафры. Резкий, как плеть. Только он смог высвободить меня от маминого взгляда, которого я не могла прочитать. Я резко повернулась к нему. В его глазах – паника и решимость, руки дрожат, но нож направлен прямо вперед, в сторону дверей комнаты, где находился наос. – Царь!

Я обернулась как раз в тот момент, когда он, вместе с Менхеперрой, исчезал в дверном проеме. Хафра не стал ждать моего ответа и ринулся следом. И именно в этот момент Ситамон зарычала от ярости.

Она набросилась на меня без оружия, с кулаками, с гневом, который мог бы сжечь храм ее супруга дотла. Ее ногти вонзались в мое лицо, рвали мои волосы, а удары были беспорядочны, но полны неистового отчаяния.

Не видя куда, наугад я вонзила нож. Один удар. Второй. Третий. Ситамон не отступала. Казалось, ее ярость была бессмертна. Пятый удар. Шестой. Только на девятом она ослабла, руки ее дрогнули, а потом она рухнула рядом с сестрой. Две женщины – две масерки – две мертвые львицы, готовые на все ради своей страны и своих богов.

Мгновение ничего не происходило, но я всем телом ощущала хаос. Исефет. Может, я и правда была ее творением?

Тут я услышала крик. Далеко сзади. Мама. Я обернулась. Все было покрыто пеленой сомнений и недоверия к моим собственным глазам, ушам, ощущениям.

Крик матери доносился со стороны входа в святилище. Я замерла, не ожидая увидеть Хенсу. Она стояла прямо за мамой, в одной руке держала нож, который явно украла с кухни, в другой – плотно сжимала плечо женщины, породившей меня, не давая ей дернуться. Лезвие прижато к горлу. Серебряный отблеск луны скользнул по металлу – я вспомнила, как помогала Сифен резать этим ножом ощипанную птицу. Знала бы я…

Волосы Хенсы – яркие, огненные, словно факел святилища – колыхнулись от ночного сквозняка. В ее безумных глазах не было ни страха, ни сомнения. Только решимость, та, что приходит, когда назад пути уже нет. Она кивнула мне, давая понять, что на моей стороне.

А моя мать… Она смотрела на меня так, будто видела одновременно и своего ребенка, и своего палача. Зачем. Зачем она попыталась бежать?

– Предатель! – проревел царь из глубины главной комнаты святилища. Голос его был булькающий, звонкий, я так и видела, как он брызжет слюной.

Я дернулась. Имя вырвалось, прежде чем я смогла его удержать:

– Хафра!

Все во мне рванулось к нему. Я метнулась к наосу, не чувствуя ног, воздуха, тела. Только биение сердца в горле. Только жар.

Я бежала. Я не знала, что под ногами – гладкий ли пол, капли ли крови, пыль ли, камень. Все слилось в одно темное пятно. В моей голове было только имя, что билось в висках, как заклинание, как просьба, как мольба.

Хафра. Только бы он был жив.

По щекам текло что-то – то ли кровь, то ли слезы, то ли и то и другое вместе. Все было неважно. Только бы он… Только бы он…

Я ворвалась в святая святых с таким яростным вихрем, будто боги услышали меня и шли за мной по пятам. Первое, что я увидела, был хопеш. Он валялся на полу, у подножия наоса. Лезвие – все в крови. Царь лежал рядом. Его лицо застыло в ужасающем изумлении, рот был приоткрыт. Глаза – стеклянные, немигающие. Он умер быстро, но не без осознания происходящего.

Я еще не успела вдохнуть, как увидела Хафру.

Он стоял, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки – один из них поднят. И прежде чем я осознала, что происходит, он с силой ударил жреца в висок. Удар был такой сильный, что Менхеперра свалился, не успев вскрикнуть – с хрустом, с глухим, неприятным звуком. Он рухнул прямо в брызги крови царя.

Тишина. Священный наос был окровавлен. Стены храма как будто впитывали происходящее, молча, сурово. Всем павшим здесь молитвы Амону не помогли.

Мы замерли. Он и я. На мгновение. Или вечность.

Мы смотрели друг на друга, не узнавая, но и не опуская взгляда. Как будто если кто-то один моргнет, то второй исчезнет без следа. И когда он шагнул вперед, я сразу сорвалась с места, спрятавшись в его объятиях.

От него пахло кровью, потом, смертью. Как и от меня. Тогда, в этом чужом храме, где валялись тела высокопоставленных масерцев и застыло время, я заплакала.

Слезы полились из меня рекой, как воды Хапи, когда Хнум поднимает свою ногу и перестает задерживать поток в верховьях реки во время засухи. Хафра погладил меня по голове, отчего мои рыдания стали громче. Я уткнулась лицом в его шею и рыдала – не за сестер, не за свою мать, не за убитого царя, не за то, что нас ждет дальше.

Я плакала за себя.

За ту себя, которую уже не вернуть.