Я снова, как в самый первый день в Институте, лежала на кровати в гостевой комнате, не представляя, что меня ждет дальше. Прямо с площади, не сказав ни слова, стражники поволокли меня сюда, в мою просторную тюрьму. Они встали у двери, как песчаные статуи, в ожидании новых приказов. Меня не выпускали и никого не впускали, будто уже похоронили.

Лишь однажды один из кормильцев принес в комнату хлеб и глиняный сосуд с водой. Он не произнес ни слова, не смотрел на меня прямо, только скользнул по мне косым взглядом, полным – не жалости, не страха – а ненависти. Я, которая в этот момент ходила по комнате, словно пойманный зверь по клетке, не выдержав этого взгляда, ушла в ванную и закрыла за собой дверь, как будто тонкая створка могла спасти меня от приговора, от взглядов, от будущего.

Я впервые в жизни по-настоящему боялась смерти. Я не боялась боли, казни – именно исчезновения, утраты себя, забвения. Я думала, что знаю, что это такое. Я росла среди рассказов о ляврах, манах и упокоенных родственниках. Они как будто продолжали ходить среди нас. Но в момент, когда я стояла у края, я поняла, что это было лишь глупой выдумкой людей, чтобы справится со страхом неизбежной смерти.

Что чувствовала Сатседжет, когда ее вели по площади? Как в ее глазах выглядел приближающийся с каждым шагом хебет? Что она думала, сидя в одиночестве в учебном Доме, понимая, что уже приговорена? Я не могла перестать думать об этом. Ее последние часы. Последний взгляд в зеркало. Последнее прикосновение к земле. Голова Сатседжет, падающая в песчаную пыль – этот образ вспыхивал в моем сознании вновь и вновь. Как проклятье, от которого невозможно отмахнуться.

Царь Масерии показался мне очень жестоким. Если он был готов так поступить с ней – служительницей, жрицей, молящейся за него каждый день, – то что ждет меня?

Я встала с кровати. Еда осталась нетронутой – хлеб быстро покрылся сухой корочкой. Отпив воды, чтобы унять тошноту, я набрала ванну и пролежала в ней, свернувшись, будто в утробе, час или больше. Там было темно, прохладно, но стены, казалось, тоже поглядывают на меня с ненавистью в ожидании смертельного приговора. Мысли крутились вокруг одного: может, я должна решить все сама? Найти что-нибудь острое в комнате и воткнуть себе в живот?

Но меня прервал одобрительный возглас одного из стражников – настолько громкий, что я услышала его даже сквозь глинобитные стены. Я против воли насторожилась.

Стражники, которые стояли тут до ночного караула, не умолкали весь день. Говорили о своих женах и детях, о строгом начальнике, который стоял им поперек горла, о какой-то последней драке в местной забегаловке. Даже о царе, но как будто избегали этой темы, не успев коснуться. Пересказывали байки, смеялись, спорили. Первые часы я еще надеялась, что услышу что-то важное – какую-нибудь деталь. Но потом сдалась. А после того, как дневных сменили другие два стражника, за дверью было тихо.

Но теперь – громкий, довольный смех. Это было неспроста. Я выскользнула из ванной, натянула обратно несвежее ночное платье и, тихо выйдя в полуосвещенную комнату, присела на край кровати, навострив уши.

– Нам нельзя на службе, Ауи, – гнусаво пробурчал один из стражников. Казалось, он сам недоволен этим запретом.

– Да кто ж об этом узнает, Чари? – ответил голос – басовитый, тяжелый. Я услышала, как он отхлебнул что-то из кувшина. – Ты же никому не расскажешь, малой? – усмехнулся Ауи, и по голосу сразу стало понятно – с этим стражником никто не станет спорить.

– Да я ж вам и принес. Мне самому влетит, если узнают. Так что это вы лучше помалкивайте! – ответил третий голос, и сердце мое сделало резкий скачок. Хафра. Что он задумал?

– Спасибо, малой! – отозвался бас. – А ты пей давай, Чари. Что, пиво первый раз видишь?

– Ну ладно, пропустите к вражеской дочери, – бросил Хафра уже нарочито лениво. – Я ужин принес.

– Да пожалуйста! – с удовольствием отозвался бас. – Почаще бы тебя к нам, парень.

Дверь с глухим толчком распахнулась. Он вошел, неся новый кувшин и свежую буханку. Я привстала не дыша. Он поставил еду на стол, не глядя на меня. Я в какой-то момент подумала, что он уйдет молча, как прошлый кормилец.

Но он вдруг резко схватил меня за запястье, притянул ближе к себе. Его пальцы были, как всегда, горячими, а хватка твердой.

– Зернохранилища. Через десять минут, – прошептал он мне на ухо.

И все. Отпустил и ушел, не дождавшись ответа и хлопнув дверью. Даже не посмотрел мне в глаза. Я осталась стоять, подкошенная его появлением. Зернохранилища? Что он задумал? Как я вообще туда доберусь? Мимо стражи мне точно не пробраться.

Я судорожно оглядывала комнату, как будто надеялась, что стены раздвинутся и откроют тайный проход. Ничего. Только тени, ночной воздух и хлеб, которому не суждено быть съеденным.

Хафра, уходя, рассказал стражникам какую-то историю – судя по их гоготу, очень забавную. Видимо, он все же умел быть обаятельным, когда хотел.

Я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась дышать ровно, убеждая себя в том, что у Хафры точно должен быть план. Он ведь не просто так пришел. Минуты тянулись еще дольше, чем раньше.

Стражники за дверью несли какую-то чепуху. Кто-то вспоминал, как однажды разбил любимый кувшин жены, кто-то пересказывал любимую историю про осла. Все это раздражало до дрожи.

Лежать не было сил. Я встала, подошла к столу и все же откусила кусок хлеба – чтобы хоть чем-то себя занять. Желудок вдруг проснулся и предательски громко заурчал. Я быстро дожевала свежий хлеб, потом съела сухую корку, запивая водой. В какой-то момент мне показалось, что со стороны я выгляжу как животное, и на секунду я остановилась, чтобы выпрямить спину.

В этот момент я поняла: что-то не так.

Тишина. Стражники умолкли.

Я снова застыла. Подошла к двери, прижалась ухом. Ничего. А потом я услышала храп. Один глубокий, второй – поверхностный, но вместе они создавали удивительно глупую и вместе с тем прекрасную для меня мелодию.

Я торопливо, но аккуратно разложила подушки под одеялом, придав им человеческую форму. Потушила свечи, надеясь, что в темноте все будет выглядеть убедительнее. Сделала глубокий вдох и, стараясь не думать о том, что будет, если… открыла дверь.

Она, разумеется, скрипнула. Потому что иначе и быть не могло. Я зажмурилась – как будто это могло хоть как-то помочь – и прикрыла ее за собой. Так же громко, как и открыла.

Мужчины спали, откинувшись на глиняную стену. Один с открытым ртом, другой уронив голову на плечо. Пустые кувшины лежали на земле, их содержимое растеклось маленькими лужицами.

«Интересно, что он туда добавил?» – подумала я, мельком глянув на широкоплечего стражника. Он напоминал мне быка с гладиаторских боев. Вот-вот и из его широких ноздрей должен был повалить дым.

На улице никого. Только мы трое – и луна над головой. Я старалась идти почти неслышно. Каждый шаг – осторожный, как у вора. Кровь стучала в ушах. Мое тело само пыталось остановить меня: вернись, спрячься. Но я не слушала. Я не остановилась, пока не спустилась в полумрак зернохранилища. Внутри пахло пылью, шелухой и старым хлебом, и от этого запаха почему-то сжалось сердце, как будто это место теперь у меня ассоциировалось с опасностью.

– Хафра? – нетерпеливо прошептала я, озираясь.

Из-за груды мешков с ячменем вышел он – медленно, почти беззвучно. Лунный свет очертил его фигуру, а лицо, только недавно улыбающееся стражникам, теперь казалось полным скорби и сомнений.

Я сделала шаг вперед – и остановилась. Мне вдруг стало страшно. Не за себя – за него. За то, что я увижу в его глазах ненависть. За то, что он скажет мне: «Это ты во всем виновата».

– Это точно не воля богов, – наконец проговорил он. Голос его дрожал, но не от страха – от ярости. – Царь совершил непростительную ошибку.

Его лицо скрывала тень, но глаза горели даже сквозь тьму. Я боялась произнести хоть слово, боялась, что любое движение разрушит хрупкую тишину его громким возгласом.

– Мне очень жаль, – вырвалось у меня, и я сама испугалась, насколько искренне это прозвучало. Но я не подошла ближе. Он был непредсказуемым вулканом, и я боялась – одно слово, и он взорвется.

Юноша не ответил. Только закрыл глаза и провел рукой по лицу, как будто пытался стереть с себя что-то.

– После того как моя мать ушла… – начал он глухо, – Сатседжет очень помогала нашей семье. Это она настояла на том, чтобы нас взяли кормильцами в Институт. Она верила в нас больше, чем мы сами.

Голос его сорвался. Он замолчал и отвернулся, как будто не мог вынести моего взгляда. А я не знала, как реагировать. Сказать, что понимаю? Я и правда понимала, но с выражением чувств вслух у меня всегда было плохо.

«Он все еще масерец. Он все еще твой враг», – кричал на меня внутренний голос.

Хафра снова заговорил, резко выдыхая:

– Он поплатится за это.

И тут я увидела в нем не просто гнев, не просто скорбь. Я увидела одиночество. Такое, от которого человек готов вцепиться в кого угодно, только бы не сойти с ума. Которое испытывала я все эти дни.

Мои ноги сами подошли ближе. Мои руки сами обняли его шею, а губы сами поцеловали его губы. Поцелуй не был нежным, как его описывали авторы трагикомедий, которые я скрытно читала ночами в свете свечей. Он был резким, почти отчаянным – крик, который я не успела сдержать. Я не думала, просто почувствовала, как мои губы соприкоснулись с его, и во мне что-то оборвалось. Это был поцелуй, полный боли и сочувствия. Сильной, плотной, сжатой внутри груди, как комок. Он не отстранился. Только замер на миг, а потом его руки вцепились в мои волосы – будто я действительно могла удержать его на плаву.

Я ощущала, как его дыхание становится тяжелее, как в этом прикосновении пульсирует не только ярость и горе, а еще и желание.

Когда мы разом отпрянули друг от друга, в воздухе повисло неловкое, напряженное молчание. Я сделала шаг назад, опустила взгляд, чувствуя, как внутри меня бурлит водоворот из страха, смущения и жажды. Мне хотелось что-то сказать, оправдаться, сбежать – все одновременно. Но я молчала, глядя ему в глаза.

– Разговор… – начал он хрипло, но потом его голос восстановился. – Сегодня в храме. Помнишь?

Я молча кивнула и отвела взгляд, осознав, что я совершенно забыла про это.

– Нам надо поторопиться, – прошептала я, только чтобы нарушить молчание. И он вдруг усмехнулся – коротко, горько. Но мне показалось, что он отреагировал не на мою нелепую фразу, а на какую-то мысль, промелькнувшую у него в голове.

Он повесил на плечо тканевый мешок, который лежал на земле. Скорее всего, в нем находилось все, что было нужно мне для побега.

– Тогда пошли, – сказал он и взял меня за руку. Его хватка была стальной.

И, кинув настороженный взгляд на все еще спящих в конце улицы стражников, мы растворились в тьме за учебным Домом.