– Луций, ну чему ты учишь нашу дочь? Она и четырнадцатого года своего не прожила. – Мама отложила серебряную вилку с таким звоном, будто объявляла войну, и по привычке провела ладонью по округлому животу. Уже несколько месяцев она во время ужина предпочитала ложиться на отдельное ложе, чтобы иметь возможность откинуться назад, не стесняя движения ни себе, ни остальным. – Тем более, у нас так редко не бывает гостей. А мы все об одном.

Разговор прервался. Отец замолчал на полуслове, а я, с интересом подперев щеку, приготовилась наблюдать за началом семейной схватки. Пока рабы и рабыни меняли блюда, мама молчала. Мульсум – вино с медом для аппетита, овощи, оливки в масле и паста из них – все в привычном ритме. Но теперь стало понятно – с главным блюдом пришел и ее час.

– А что, по-твоему, не так, Октавия? – уточнил отец, не спеша отрезая щедрый ломоть фаршированной птицы. Утром этот гусь еще прохаживался по заднему двору, важно щипал траву, не ведая, что удостоится чести стать украшением императорского ужина.

Император сидел как всегда: с выправкой человека, привыкшего к власти с ранних лет. Его лицо было изображено на новых роульских монетах – резкие, выточенные временем черты, высокий лоб, прямой нос и тонко очерченный рот. Темно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая ровную линию скул, а теплые карие глаза смотрели с таким вниманием, будто заранее знали все возможные ответы. В этой спокойной уверенности и было то, что подчиняло – без крика, без угроз.

– Как ты можешь говорить о времени, когда твоя дочь будет у власти? – Мама заговорила тихо, но с нажимом. – Давать ей этими разговорами надежду. Будто в Латтанской империи когда-либо трон занимала женщина.

Отец жевал медленно, вдумчиво. Потом, удобно устроившись на боку, усмехнулся:

– Ну и что ей мешает стать первой?

– Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, – бросила мать и, словно подчеркивая завершенность своей мысли, съела ложку любимой оливковой пасты. Рабы не убирали ее со стола даже на время десерта.

– Никто и из моих предшественников не думал, что мы рискнем атаковать Аштеррет и замахнемся на Масерию, – напомнил отец, играя голосом, как опытный оратор на форуме.

– Ты – в этой истории Юпитер, – отрезала Октавия. – А она всего лишь женщина.

Я едва заметно усмехнулась. Конечно, мама не поймет. Но споры всегда были моим любимым занятием. Особенно такие.

– Что мне может помешать, правда, мама? Мы с отцом бесконечное количество раз обсуждали при тебе наши стратегии.

– Повтори же ей, дочь, – сказал отец, улыбнувшись с тем особым одобрением, которое было мне дороже подарков. – Может, она просто забыла.

Я выпрямилась, словно готовясь к выступлению перед толпой, и с напускной торжественностью провозгласила:

– Отец выйдет к народу и скажет: боги дали знак. Моя дочь – не просто женщина, но отмеченная Юпитером. Как Веста хранит священное пламя Латтании, так и она сохранит Роул и всю империю. Не женщина восходит на трон – но посланница богов!

Отец засмеялся с искренним восторгом и глотнул вина. Мама, не проронив ни слова, съела еще ложку зеленой пасты, словно тем самым гасила внутри себя вспышку.

– И я ведь не первая женщина, которой поклоняются, – добавила я, удерживая торжественный тон. – Вспомни Ливию. Вспомни Юлию Домну. Народ уже знает, что такое женская власть, просто он не говорит об этом вслух.

Мама подняла на меня глаза, в которых читалось не раздражение – нет, нечто большее. То ли страх, то ли тревога.

– Что же, опустим тот момент, что Ливия была женой Октавиана Августа, а Юлия – супругой Септимия Севера, – сухо произнесла она. – Их принимали потому, что за ними стояли императоры. Тебя не примут как главнокомандующую армии. Никогда. Мужчины не подчиняются женщинам.

Я чуть склонила голову и тихо, но отчетливо парировала:

– Но как Матерь нации – примут. Как волчица вскормила Роула и Рема, так и я буду защищать наш народ. Люди привыкли, что женщины правят из тени. Те же Ливия Друзилла, Юлия Домна. Если сказать, что я лишь направляю совет сенаторов и генералов – формально все останется на своих местах. Мужчины при власти, а я лишь направляю их.

Мама замолчала. В воздухе повисла тишина, вязкая, как мед, который добавляют в разбавленное вино. Я чувствовала, как горят мои щеки, как учащенно бьется сердце – я знала, она не сдастся без последнего слова.

– Что ж… заговорщиков никто не отменял, – наконец произнесла она, глядя в сторону.

Но я уже была готова. Я проговаривала это про себя сотни раз, в темноте своей спальни, на рассвете, в уединенных садах:

– Император жив, пока живы его люди. Я создам свой корпус преторианцев. Из жителей Аштеррета, из покоренных. Они будут обязаны мне жизнью. Я назначу на важные посты не титулованных, а простых граждан. Буду читать переписку сенаторов и полководцев, как Тиберий. Буду платить за доносы. Разделю командование между генералами, чтобы никто не мог стать слишком властным. Я буду выходить к народу. Посещать военные лагеря. Давать легионерам то, что сенат никогда им не даст…

Я говорила быстро, с жаром. Боялась, что кто-то вот-вот меня прервет – а мне нужно было успеть сказать все. Но я не успела.

– Хватит, – прервала меня мама. Голос ее был негромким, но в нем звенела сталь: она поняла, что я не играю. Я действительно верю в то, что у меня все получится.

– А я бы послушал еще, – довольно протянул отец, откинувшись на подушки. В глазах его блестела гордость – та самая, что появляется лишь в редкие минуты. – Но, раз мать настаивает, сменим тему. Надеюсь, мой второй наследник будет достоин тебя, Наура.

Я гордо приподняла подбородок. Он редко разбрасывался похвалой. А если сегодня он ее дал – значит, я действительно произвела на него впечатление. Или, может, он выпил слишком много мульсума.

А мама… мама молча глядела в свою тарелку, поглаживая живот. Возможно, она вспоминала меня – совсем маленькую, бегущую по саду с венком на голове, не знавшую еще, какой тяжелый венец мне уготовлен.

День не задался с самого начала.

Выспаться, разумеется, не удалось – после вчерашнего сон бежал от меня, как испуганная масерская кошка. Голова гудела от мыслей, тело не слушалось, и, как назло, Хенса разбудила меня раньше обычного.

– Омовения в священном озере Амона, – объявила она с важным видом, будто сообщала о великом празднике, а не о ледяной воде до рассвета.

Мы с Хенсой и еще одной молодой почитательницей, которую, кажется, звали Неферет, отправились к озеру в саду по приказу Меритмут.

Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, и в голубом предрассветном сумраке сад казался особенно чужим. Тени от акаций и пальм были длиннее обычного, а влажная земля остыла после ночи и безжалостно холодила босые ступни. Над водой стелился легкий туман, похожий на дыхание богини Нут, а воздух пах свежестью, травами и чем-то тревожным.

Почему-то после вчерашнего я боялась смотреть настоятельнице в глаза. Она, впрочем, тоже была непривычно напряжена – сжатые в ниточку губы, нахмуренные брови. А может, мне все это казалось спросонья?

Она стояла под высокой финиковой пальмой, бросая на меня настороженные, внимательные взгляды. Голос ее звучал хрипловато – видно, что она тоже проснулась совсем недавно:

– Я знаю, как каждая из новоизбранных хенеретет мечтает стать жрицей. – Слова были мягкими, но в них слышалась скрытая тяжесть.

Я вдруг увидела, как сильно она старше нас. Лет тридцать пять, может, сорок, но длинные черные кудри и гибкая стройная фигура скрывали ее возраст лучше любых амулетов. А глаза, большие, с тяжелыми кошачьими веками, по-прежнему были прекрасны, хоть в них и сквозила усталость. Я бы тоже хотела так выглядеть, когда достигну ее возраста.

– Супруга бога, которая наблюдает за всеми почитательницами Института, считает, что вы достойны быть посвященными в жрицы к концу следующей недели, – сообщила Меритмут.

Я вскинула брови, невольно бросив взгляд на Хенсу. Та буквально расцвела. Ее лицо озарилось ликованием, а плечи расправились, как у победительницы.

Я была уверена – это не просто совпадение. Это точно как-то связано с приказом царя. Нервно переминаясь с ноги на ногу, я едва удержалась, чтобы не спросить вслух, за что именно мне выпала такая честь.

– Вам предстоит сдать экзамен, – продолжала Меритмут, складывая руки у груди. Ее голос был ровным, а взгляд неотрывно ловил эмоции на наших лицах. – Советую усиленно учить гимны, молитвы и обращения к богам. Да пребудет с вами Тот.

После наставлений она сделала шаг к воде и, присев, коснулась пальцами поверхности озера. Волны разошлись от ее руки, тонкие, как ее загорелые пальцы.

– Сегодня я впервые омою вас в священном озере Амона. Все жрицы проходят здесь омовение перед утренними обрядами вместе с Супругой бога. Так что… можете начинать привыкать. – Она изящно поднялась и грациозно указала нам рукой на воду. – Вперед, почитательницы.

Слышались утренние стрекотания насекомых в саду. Хенса и Неферет без колебаний стянули свои льняные платья и накидки. Ткань мягко соскользнула на траву. Я поежилась от прохладного воздуха, но последовала их примеру.

Хенса вошла первой. Она ступала в воду так, будто это было теплое молоко, а не студеная вода предрассветного озера. Грациозно нырнула с головой, и только всплеск нарушил утреннюю тишину. За ней – Неферет, почти так же бесшумно.

Я, нагая, все еще стояла на берегу и колебалась, пока не поймала на себе взгляд Меритмут. Та кивнула, улыбнулась почти по-матерински и легким движением ладони пригласила меня войти в Священное озеро Амона.

Я сделала шаг. Ступни коснулись воды – холодной, но это было терпимо. Шаг за шагом я погружалась глубже. Когда вода дошла до живота, я замерла, сделала глубокий вдох – и нырнула.

Холод пронзил все: руки, уши, веки, даже волосы – и я зажмурилась. Но спустя несколько секунд, когда я окончательно проснулась, выныривать не захотелось. Под водой было до странности спокойно. Мысли рассыпались, как пески Имути-тау на ветру. Я наконец расслабилась, впервые за долгое время.

– Береги их, как свой народ… – услышала я глубокий мужской голос.

Он был тихим, но отчетливым – будто исходил не извне, а изнутри. В груди стало теплее. Я распахнула глаза – и резко вынырнула.

Реальность встретила меня легким ветерком и голосом Меритмут, которая что-то шептала, подняв руки в позе адорации. Хенса и Неферет спокойно обливали себя водой. Я оглянулась. Никто не говорил со мной. Никто не заметил ничего странного.

«Показалось…» – попыталась я убедить себя и умылась, смывая с лица последнюю дрожь.

Перед утренним ритуалом в храме Меритмут подозвала меня к себе и проговорила с той мягкой учтивостью, которая у нее всегда звучала как приказ, обернутый в бархат:

– После завтрака Супруга бога просит тебя помочь на кухне. Вечером Хенса передаст тебе все, что ты пропустишь на уроках.

Я кивнула и, не выказывая ни малейшего протеста, направилась в трапезную. Завтрак был привычным: сладкий хлеб, приправленный медом и кориандром, и молоко, от которого уже начинало слегка подташнивать. Все это я проглотила без радости, как лекарство.

Кухня располагалась в пристройке к трапезной – невысокой, грубовато сложенной из обожженного кирпича. Внутрь можно было пройти либо напрямую изнутри, либо обогнув здание с улицы, что я и сделала: хотелось вдохнуть хоть немного свежего воздуха, пока солнце еще не обжигало макушки.

Двор оживал с каждой минутой. Кормильцы – мужчины в простых набедренных повязках – сновали туда-сюда, помогая почитательницам. Сегодня они несли на плечах закутанные в грубую ткань тушки птицы, и мне оставалось лишь надеяться, что мне не поручат их общипывать.

Я заметила Джеди: улыбка до ушей, живой взгляд синих глаз, он кивал каждой проходящей мимо женщине, приветствовал почитательниц так, будто каждая из них была богиней. Некоторые из девушек, совсем юные, густо краснели под его взглядом, смущенно теребя подолы своих платьев. Но как только из-за стены показался Хафра, как всегда нахмуренный, Джеди тут же потерял из виду всех почитательниц и сосредоточился только на брате. Девушки вздыхали – кто разочарованно, кто с усмешкой – и расходились по делам.

Я, пока никто из них меня не заметил, юркнула в узенький переулок перед хранилищем, будто тень, и проскользнула на кухню. Помещение было невелико – гораздо меньше трапезной. Воздух внутри был тяжелым от запахов: горячего теста, сдобы, приправ и дыма. Глиняные стены оставались пустыми, без рельефов и росписей – только копоть, осевшая в верхних углах, и темные следы пальцев у дверного проема. В одном углу высилась печь: пузатая, жаркая, с открытым жерлом, из которого струился аромат сладкого хлеба. В другом – вход в погреб, куда уносили все скоропортящееся.

На полу на тростниковых циновках сидели женщины из хенеретет. Их белые платья сбивались в мягкие складки, лица были сосредоточены, движения – ловкие и четкие. Они общипывали птицу, бросая перья в большую корзину, в воздухе витал еле уловимый запах сырой плоти. Птицы были уже ощипаны наполовину, и на их розовато-серой коже сверкали красные капли.

– Наура? – послышался знакомый голос с мягким, звонким акцентом, в котором легко угадывались интонации Освейских островов.

Я обернулась и встретилась взглядом с Сифен. Думаю, легкое удивление пронеслось на моем лице, но я постаралась его не показывать. Мы не разговаривали с самого Распределения – с того самого дня, когда каждая выбрала свою дорогу, пусть и не совсем по доброй воле. С тех пор между нами повисла неловкая тишина. Я знала – Сифен близка с Ярет, а та не скрывала своего презрения к моему выбору. Мне казалось, что и сама Сифен смотрит на меня с той же настороженностью, выстроив между нами стену.

Но сейчас… Сейчас в ее взгляде была не злость. Может быть, легкая неуверенность. Может быть, даже что-то вроде радости. Или облегчения?

Я постаралась выглядеть невозмутимо, как будто не заметила этой перемены в наших отношениях, и натянула на лицо легкую, почти примирительную улыбку. Внутри, правда, все сжалось. Мне никогда не было до конца понятно, почему Сифен так отстранилась. Мы были похожи: две чужестранки, выдернутые с родной земли и воткнутые корнями в почву, которая чужда и враждебна нам. Обе пленницы, обе молоды, обе – без права на выбор. Но в отличие от меня, Сифен держалась только за Ярет, будто в ней была вся ее крепость. Или вся ее слабость.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я, подходя ближе.

На лице Сифен промелькнула тень. Она бросила короткий взгляд на глиняную печь, откуда струился запах дыма и чего-то горелого.

– Тебя тоже направила сюда Супруга бога? – спросила она, выдыхая с недоумением, раздражением, и – чуть-чуть, совсем немного – страхом.

Я молча кивнула. Сифен быстро оглянулась по сторонам и, шагнув поближе ко мне, зашептала, так, что ее дыхание коснулось моего уха:

– Сатседжет заставляет меня бросать восковые статуэтки в печь. Она… из ваших. – Последние слова она произнесла с ноткой неприязни, имея в виду хенеретет.

Я непроизвольно нахмурилась. Было странно и неприятно, что Сифен говорит так, будто я уже не принадлежу себе, своему прошлому, нашей общей беде. Как будто меня по-настоящему забрали. Я промолчала, только поджала губы.

– Она будет возвращаться каждый час, читать молитвы… А мы – бросать этих человечков в огонь, – продолжила Сифен, и в голосе у нее звучала уже явная злость.

Она махнула рукой в сторону небольшой корзинки, стоявшей возле стены. Там действительно лежали фигурки – восковые, грубые, с человеческими очертаниями.

– И зачем все это? – спросила я.

Сифен сразу подхватила, будто только и ждала, пока я задам этот вопрос. Она достала одну из фигурок и вложила ее мне в ладонь – воск был твердый, но, если сжать руку, я могла сильно его помять.

– Прочитай, – сказала она, пристально наблюдая за мной.

На пузатом боку фигурки были выгравированы грубые иероглифы, кривые, как будто их выцарапали ногтями, а поверх – надпись красной краской. Я всмотрелась – и внутренне вздрогнула. Освейцы.

Не успела я даже выдохнуть, как Сифен сунула мне еще две фигурки. Латтанцы. Нибутяне. Мои пальцы задрожали.

Осознание пришло как удар под дых. Это не было просто символическим очищением или безобидным ритуалом. Это было колдовство против наших родных народов и врагов Масерии. Нас с Сифен вызвали не просто помогать – нас втягивали в уничтожение всего, что было нам дорого. Пусть даже в восковой, ритуальной форме.

– Ты представляешь? – прошептала Сифен, ее глаза сверкали ярче, чем огонь в печи. – Они вызвали нас с тобой помочь ритуальным способом ослабить их врагов – наших соотечественников!

Ее голос был как лезвие: тихий, но острый, полный обиды, ярости и… решимости. Это было не просто негодование – это был крик души, наконец вырвавшийся наружу. Я смотрела на нее, не узнавая: куда подевалась та тихая девочка, что вечно стояла за спиной Ярет? Передо мной стояла другая Сифен. Жгучая, раненая и сломленная.

– Не знаю, как ты, Наура, но я больше не могу это терпеть. Я думаю, сегодня надо бежать.

Я замерла. Мир будто слегка накренился, как лодка на волне. Глаза расширились, воздух в груди застыл. Сифен… хочет сбежать? Сифен? Живот сжался, как перед падением с высоты. Она стояла на обрыве и не видела, что ее ждет внизу. И если сейчас дать ей шагнуть – мы потеряем все. Я потеряю шанс. Мы обе погибнем.

Я резко схватила ее за запястье и, не давая опомниться, потащила на улицу. Снаружи, в тени между зернохранилищем и кухней, было пусто. Воздух понемногу накалялся, но внутри меня уже все горело. Я встала перед Сифен, прижала ладони к ее плечам.

– Сифен, послушай меня, – шептала я, стараясь говорить медленно, спокойно, хотя внутри бушевала паника. – Я тебя очень понимаю. Я тоже хочу бежать. Но не сейчас. Не сегодня. Не время.

Глаза Сифен метались по моему лицу, будто она пыталась найти на нем хоть тень согласия, хоть каплю поддержки. Но я не позволила себе дрогнуть. Ни одной эмоции, кроме уверенности. Она должна была увидеть во мне камень, на который можно опереться.

– Что значит «не время»? – воскликнула она чуть громче, чем следовало бы. – Подходящего времени может и не наступить! Разве ты не видишь? Они жгут нас. Они хотят, чтобы мы сожгли своих! Как будто мы уже не люди, а расплавившийся воск.

Ее лицо покраснело, многочисленные тоненькие косички в ее светлых волосах дергались, и в этом бешенстве была сила, которой я прежде не замечала. Но и страх тоже. Ее гнев был всего лишь маской.

– Сифен, прошу, если у тебя не получится – ты погибнешь. А если получится – я останусь тут навсегда. Одна. Если вообще выживу. – Я говорила мягко, но с нажимом. – Давай сделаем это вместе. Но не сегодня. Мы все обдумаем. У нас будет план. А сейчас – это решение, принятое на эмоциях. Подожди хотя бы день. Один день.

Она сжала кулаки, зубы стиснулись, как будто ей нужно было сдерживать себя не меньше, чем мне – ее.

В глазах девушки появились слезы. Они собирались в уголках век, придавая взгляду тревожную прозрачность, будто она вот-вот исчезнет, распадется на осколки. Сифен судорожно вздохнула, словно сопротивляясь какому-то внутреннему порыву – не то ярости, не то отчаяния. Ее дыхание сбилось, и лицо исказилось – уже не от злости, а от той боли, что она слишком долго держала внутри.

Я потянулась к ней и обняла. Ее худенькое тело дрожало, как стебель от легкого дуновения ветерка. Я гладила ее по спине, чувствуя, как теплые слезы стекают по моему плечу. Где-то в глубине души я понимала, что утешаю не только ее, я утешаю себя.

Мы стояли так, пока первые эмоции не стихли, а слезы Сифен не осушились. Она шмыгнула носом, а потом мы вернулись в кухню.

День прошел в тишине, пропитанной горечью и усталостью. Сладкий запах жарящихся птичьих туш становился невыносимо тошнотворным. Мы ощипывали перья, резали эти розовые тельца на части, прислушивались к звукам шагов Сатседжет, которая отвечала за ритуал, но слышали только тяжелое дыхание и разговоры других женщин.

Наконец, пришла жрица. Когда она вошла на кухню, я узнала в ней ту женщину, что держала сундук со змеей во время Распределения. Но сейчас она выглядела увереннее и смотрела на нас с ощутимым презрением. Она читала свои молитвы, а мы молча бросали воск в огонь, не глядя на надписи. Каждый раз у меня внутри шевелилось что-то темное и липкое, словно я сама становилась частью этой магии, этой пытки.

Сифен больше не говорила. Иногда мы встречались взглядами – коротко, сдержанно, будто передавали друг другу остатки воли. Я больше не видела в ней той податливой девочки. Теперь она была другой. Обожженной, но не расплавившейся. Скорее закаленной.

Когда нас наконец отпустили, было уже далеко за двенадцатый веневет. Воздух снова остыл, а тишина ночи окутывала меня приятнее льняной ткани, ожидавшей в комнате. Ноги наливались свинцом, глаза слипались сами собой, и для каждого шага требовалось усилие воли. Мы с Сифен вышли последними. Остальные помощницы на кухне растворились сразу после ужина, оставив только запахи пота, хлеба и пережаренной птицы.

Аллея, ведущая к жилым домам, тонула в чернильной тени. Где-то вдалеке мерцал слабый свет факелов у входа в святилище, но сюда он не доставал. Мы шли почти на ощупь, плечом к плечу, не разговаривая. Лишь наши усталые шаги нарушали безмолвие.

– Ты как? – тихо спросила я, когда мы подошли к развилке. В этом месте дорожка расходилась: одна к домикам шемант, другая – в сторону обителей хенеретет.

Сифен остановилась. На ее лице, освещенном слабым отблеском луны, не было прежнего напряжения. Напротив, глаза блестели светло и спокойно. Она чуть склонила голову и впервые за долгое время искренне улыбнулась.

– Намного лучше. Спасибо тебе за поддержку.

Ее голос звучал мягко, как будто с ним слетело и напряжение всего дня. На сердце стало чуть легче. Я обняла ее – крепко-крепко, по-сестрински. Ее волосы пахли горелым воском и специями.

– Завтра все обсудим, – прошептала я, задержав дыхание возле ее уха.

Она кивнула, коротко и уверенно.

– До завтра, – бросила Сифен и исчезла в темноте, растворяясь между низкими домиками, точно призрак ушедшего дня.

Я стояла и смотрела ей вслед. Что-то защемило под ребрами – тревожное, неоформленное чувство, словно дыхание мира сбилось на долю секунды. Потом медленно развернулась и пошла домой. В домике было тихо, как в храме после молитвы. Дверь слегка скрипнула, и я осторожно прикрыла ее за собой, стараясь не разбудить Хенсу. Она уже спала, свернувшись под льняным покрывалом, дыша размеренно и спокойно.

Я разделась на ощупь и опустилась на подушку, лежащую на подголовнике. Сна ждать не пришлось – он настиг меня мгновенно, как будто только этого и ждал.

Если бы я тогда знала, что принесет завтрашний день – не сомкнула бы глаз до самого утра.