Выспаться не удалось. Планы побега в моей голове сменились кошмарами, сразу как голова коснулась подушки. Сны были обрывочными, пугающими, полными страха перед провалом и смертью от рук врага. Я видела, как Тия отдает приказ убить меня, как ее губы расплываются в довольной улыбке. И в тот самый миг, когда хопеш коснулся моей шеи, меня спасла Хенса, встряхнув за плечо и выдернув из ночного ужаса.

Тяжело дыша, я вскочила, чем испугала соседку – она в панике отпрянула, широко распахнув свои бледно-голубые глаза.

– Бес меня упаси! – воскликнула она, нервно заправляя вьющиеся локоны за уши.

– Прости, – пробормотала я, отводя взгляд. – Кошмар приснился.

Сердце билось гулко, в висках стучало. Я медленно свесила ноги с кровати, чувствуя, как прохладная испарина покрывает все тело, а ночное льняное платье липнет к коже.

Остаток вчерашнего праздника прошел в ожидании: я терпеливо ждала, пока почитательницы Амона завершат ужин со своими умершими родственниками, отпразднуют победу над моей империей, насытятся плясками и, наконец, отправятся в Институт. Я хотела в библиотеку. Мне нужно было туда. Но конечно, когда мы прибыли, двери в нее уже были закрыты.

Я немного постояла в темноте, разочарованная, сжимающая деревянные ручки дверей под строгим взглядом статуи Тота, а потом вернулась в комнату. Хенса уже ложилась спать, но, выпытав, где я была, объяснила: на ночь двери Дома книг всегда запирают, туда могут попасть только хенеретет, которые изучают звезды.

Теперь же, с самого утра, я торопилась, нетерпеливо отсчитывая минуты до возвращения к тем заветным дверям. Мы с Хенсой сходили в общие бани, поучаствовали в повседневном ритуале открытия глаз Амона, как и все хенеретет, а затем поспешили на завтрак. Я шла на несколько шагов впереди соседки – больше пропускать этот прием пищи я не собиралась.

Трапеза хенеретет проходила в молчании: почитательницы Амона ели сладкий хлеб, запивая его молоком. Я сделала глоток прохладного напитка и ловким движением спрятала кусок хлеба в нагрудной части платья. Уже после, оглянувшись по сторонам, я встретилась взглядом с Ярет и Сифен.

Они не осуждали меня за кражу. Я предположила, что они даже не заметили.

Мой желудок болезненно сжался. Я бы предпочла, чтобы они просто обвинили меня в воровстве, но в их взглядах читалось нечто другое. То, что заставляло меня чувствовать себя маленькой, уязвимой и напоминало, что я здесь чужая.

Я поперхнулась молоком и взяла еще один кусок хлеба. Я посмотрела на более разнообразную пищу на части стола, где сидели хесит, шемант и ифаат, и сглотнула слюну.

Как же хотелось яиц, которые мне подавали на завтрак в Роуле.

Ярет и Сифен были не единственными, кто косо поглядывал на меня. Стоило мне отодвинуть стул с кошачьими лапками вместо ножек и направиться к выходу, как шепот за моей спиной стал громче. Перешептывались певчие, переглядывались танцовщицы. Я не видела их лиц, но ощущала их холодные, цепкие взгляды, впивавшиеся в мою спину.

На улице теплело, солнце поднималось все выше, но я все равно поежилась. Справа, за зернохранилищами, доносились голоса мужчин, но я не обернулась. Вместо этого направилась прямо к библиотеке, ускоряя шаг.

В саду мой нос защекотало от густых запахов трав и цветов, и я еле сдержалась, чтобы не чихнуть, проходя по узенькой тропинке мимо очередной финиковой пальмы. Каменные стражи с головами ибисов стояли на своих местах, неподвижные с прошлого вечера, но, к счастью, сегодня они пустили меня внутрь. Деревянные двери поддались неожиданно легко, и я, сделав глубокий вдох, переступила порог Дома книг.

Стоило мне войти, в нос ударил сухой запах старого папируса, перемешанный с привычным ароматом благовоний, который пропитывал собой каждый уголок любой комнаты, в которую я входила в Масерии. Здесь было душно. Воздух стоял неподвижно, насыщенный пылью и временем. Узкое помещение терялось в полумраке, и лишь несколько тонких лучей пробивались сквозь маленькие оконца в стенах, выхватывая из темноты ряды деревянных полок.

Но это не были те полки, к которым я привыкла в Роуле. Здесь не было аккуратно разложенных свитков с восковыми печатями, не было длинных таблиц с названиями провинций. В неглубоких нишах, словно забытые послания, лежали папирусы, скрученные и перевязанные тонкими полосками ткани. Рядом стояли небольшие деревянные сундуки, запертые на простые засовы, а на их крышках были вырезаны иероглифы – названия текстов и защитные заклинания.

Я провела пальцем по одной из надписей: «Наделенные силой Амона». Что это значило? Хранились ли там тайные знания жрецов, тексты, которыми пользовались во время ритуалов? Возможно. Но сейчас меня интересовало другое.

Я медленно шла вдоль полок, разыскивая то, ради чего пришла. Комната давила, стены будто сжимались, ограничивая пространство. В голове снова всплыли воспоминания о Роуле, о его просторной, величественной библиотеке, где я могла провести целый день с Онесикратом, не чувствуя тесноты.

И вот, среди множества надписей, одна привлекла мое внимание.

– Сешу Уаут, – прочитала я вслух, переводя про себя: «Книги путей».

Я протянула руку и осторожно взяла один из самых плотных свитков. Папирус оказался шершавым, грубым, местами заломанным на сгибах. Я развернула его, ожидая увидеть привычные очертания миров, карты, которые можно читать и понимать. Но передо мной оказалось нечто совсем другое.

На первый взгляд – детские рисунки. Незнакомые линии, фигуры, пятна краски. Вдоль них тянулись столбцы иероглифов, в которых, как я надеялась, скрывался ключ к разгадке.

Я осмотрелась в поисках стола и снова почувствовала, насколько мне здесь тесно. Нет, это не библиотека в латтанском понимании. Это было больше похоже на хранилище. Оно походило на роульские архивы, где в строгом порядке складывались указы отца, своды законов и разнообразные отчеты. Здесь было не место для размышлений и учебы, здесь тексты ждали тех, кто уже знал, что искать.

Наконец, в углу я заметила маленький столик и осторожно развернула на нем свиток. Его края коснулись пола, а я наклонилась ниже, вглядываясь в изображение.

Когда я слышала слово «карта», мне всегда вспоминалось имя Помпония. Его схема земель, исследованных Латтанской империей, учитывала знания эльдерских философов о том, что земля – это плоский диск, окруженный Океаном. Наши карты были логичными: четкие дороги, реки, границы провинций и стран. Они отражали собой порядок.

Но передо мной было что-то совершенно иное. На папирусе голубая лента – река – петляла среди хаотичных форм, похожих на россыпи песка. Горы? Но почему они так беспорядочно раскиданы? Где север? Где юг? Где сама Масерия? Великая Зелень? Я задумалась. Они отправляли экспедиции в соседние государства, исследовали земли, завоевывали новые территории. И не могли изобразить, как устроен мир?

Масштабы были искажены, границы размыты. Это не просто схема – это символ, картина, миф. Я медленно выдохнула, разочарованная. Впервые за всю жизнь я пожалела, что не слушала своего грамматика и не заучивала латтанские карты наизусть.

За спиной скрипнула дверь. Я вздрогнула, с силой вцепившись в край стола. Сердце дернулось, но я тут же приказала себе успокоиться – я не сделала ничего запретного, значит, бояться нечего. Медленно, стараясь не выдать тревоги, я развернулась, оставляя за спиной таинственную карту, смысл которой ускользал от меня. Я уже собиралась поздороваться, но слова застряли в горле.

В дверном проеме стоял молодой кормилец. Свет с улицы очерчивал его силуэт, подчеркивая широкие плечи, но лицо оставалось в тени. Я не видела его глаз, не могла понять его эмоций – опять гнев, насмешка или все же равнодушие?

Он сдаст меня.

– После отбоя у зернохранилищ. – Его голос прозвучал тихо, но твердо. Неожиданность его решения заставила мои легкие сжаться. Я даже не знала, что ответить. Вокруг нас кружились пылинки, мерцая в тусклом свете, но время будто остановилось. Только сердце не слушалось – стучало слишком быстро.

– А сейчас иди к остальным, не опаздывай на занятия. И еду со стола не воруй больше.

С этими словами он вышел за дверь, оставляя меня наедине со старыми свитками, пылью и духотой.

Хлеб я выкинула в саду. Выйдя на площадь, я сразу заметила медный отлив волос Хенсы – солнце играло в ее прядях, словно огонь, отраженный в полированном металле. Она стояла, чуть ссутулившись, тревожно оглядываясь, но, как только наши взгляды встретились, ее плечи расслабились.

– Я тебя потеряла, Наура. Где ты была? – В голосе ее ощущалось легкое напряжение, но еще больше – облегчение. – Все утро меня пугаешь.

– Решила в саду прогуляться, – соврала я, инстинктивно оглядываясь по сторонам в поисках юноши. – Мама всегда говорила, что после еды лучше пройтись, а не ложиться на кровать.

Хенса прищурилась, но промолчала. В ее взгляде мелькнуло подозрение, но быстро растаяло.

Хенеретет уже столпились у дверей в учебный зал, перешептываясь и бросая короткие взгляды на затененные колонны храма. Из музыкального Дома доносилось мелодичное, протяжное пение шемант, наполненное священной сосредоточенностью.

Наконец, из храма выплыла Меритмут, невозмутимая, словно сама богиня. Ее движения были размеренными, плавными, и, когда она наконец отворила двери, девушки поспешно двинулись внутрь.

Комната, в которую мы вошли, была похожа на наши спальни, но значительно просторнее. Мягкий свет освещал пространство через прямоугольные окошки. Стены из песчаника казались уже нагретыми утренними лучами, но воздух оставался свежим благодаря постоянному сквозняку. Пол был выложен тростниковыми циновками, а вдоль стен стояли низкие полки с тщательно уложенными свитками.

Девушки молча разбрелись по комнате и сели, поджав ноги. Никто не смеялся, не перешептывался. Их взгляды были устремлены на Меритмут – с ожиданием, с почтением, с легким благоговением.

– Сегодня мы вспомним эпитеты триады Уасета, прежде чем переходить к заучиванию молитв и восхвалений других великих богов, – спокойно произнесла Меритмут, опускаясь рядом с нами.

Ее голос был низким, глубоким, с оттенком той непоколебимой уверенности, которой обладают только знающие и истинно верующие.

– Кто может перечислить то, что уже знает?

Руки почитательниц взметнулись вверх, почти одновременно.

– Неферет, дочь Аменеса, – спустя мгновение произнесла Меритмут. – Назови эпитеты богини Мут.

Юная почитательница, примерно моего возраста, поднялась с хрупкого ложа из сухих тростниковых листьев. Ее прямые, темные волосы были аккуратно подстрижены по строгой линии, едва касаясь плеч, а маленькие круглые глаза были направлены прямо на Меритмут.

Я давно заметила, что большинство хенеретет носили либо гладко выбритые головы, либо свои натуральные волосы, в то время как хесит и шемант предпочитали скрывать их под искусными париками. По рассказам Ярет я поняла, что многие из них происходили из знатных семей, и, видимо, накладные локоны были признаком их богатства и высокого положения.

Мне это казалось немного странным. Я любила свои волосы так сильно, что даже легкое прикосновение лезвия вызывало у меня внутренний протест. Когда мать настаивала, чтобы мне немного подровняли концы для аккуратности, я каждый раз с болью расставалась с этой частью своего существа, отдавая их в руки императорской тонсоры – рабыни, ведавшей моими волосами.

Ее звали Теренция. Я сама дала ей это имя. Как я любила ее визиты! Она была не просто моей слугой, она была единственной, кого я могла назвать подругой. Теренция приносила мне новости и сплетни из Роула, ухаживала за мной с подлинной заботой. Она была чуть старше, но ее острый язык и ловкость рук свели нас сразу, с того самого дня, когда нынешний архонт Эльдэры, Эксекестид, преподнес ее моему отцу в дар.

Она умело завивала мои волосы горячими щипцами, возводила сложные прически, превращая мой образ в достойный Венеры. Одним вечером, втайне от всех, она заплела мне шесть длинных кос – традиционную прическу невесты. Это был один из наших самых веселых вечеров.

Теренция ловко провела гребнем по моим волосам, отделяя пряди с такой легкостью, будто ее пальцы помнили каждый мой непослушный волосок. В тусклом свете свечей, чтобы никто не узнал, что я еще не в постели такой поздней ночью, ее черные, как обсидиан, волосы спадали густыми волнами на плечи, а прямой нос придавал лицу особую утонченность. Впрочем, что бы ни говорили об эльдэрках, Теренция была воплощением женственности – даже в простой тунике слуги с короткими рукавами она выглядела так, будто могла пленить любого одним лишь взглядом.

– О, если бы ты знала, что я слышала сегодня, – начала она с привычной ленивой улыбкой, вплетая тонкую прядь в тугую косу. – Этот город не устает меня удивлять.

Я посмотрела на ее отражение в зеркале. Она продолжала ловко перебрасывать пряди из одной руки в другую, заплетая мои волосы в сложный узор.

– Рассказывай, – велела я, зная, что от нее не ускользает ни одна стоящая история.

– Разрыв помолвки, моя дорогая. Ты ведь помнишь того торговца, от которого я приносила тебе вяленные в меде груши? Как же его зовут… Гней вроде бы. Так вот, оказывается, он женился! Но не на той, на кого все думали.

Она взглянула на меня в зеркало, чтобы удостовериться, что мне интересно, и продолжила, начиная заплетать вторую косу:

– Все прочили ему брак с дочерью Руфуса, местного лекаря. Они же с детства были неразлучны, хоть и пытались это скрыть. Но нет. Меж ними встала… – она понизила голос до шепота, – меж ними встала рабыня.

Я удивленно подняла брови.

– Рабыня?

Теренция кивнула, улыбаясь, словно она сама подстроила всю эту историю.

– Да. Она служила в доме его родителей.

– Ну, рассказывай же, – нетерпеливо попросила я, наслаждаясь ее приятными движениями.

Теренция печально хмыкнула, чуть прищурив глаза, словно смаковала эту сплетню уже долгое время. В такие моменты я забывала, что латтанский не ее родной язык.

– Родила она. Сына. А роды принимала дочь лекаря. Уже какой день встречаю Асклепию, а она бледна как мрамор, глаза все краснее и краснее с каждым днем. Скоро совсем увянет. – Эльдэрка грустно вздохнула, жалея девушку. – Конечно, он еще к ней не сватался, и ожидать нечего от этих мужчин. Но представь себе! С детства быть влюбленной в мужчину, а он выбирает другую. Да еще и по статусу ниже тебя. Никакой женщине не пожелаю.

Я кивнула. Любовь и так редка в наши дни.

– Да защитит ее Юнона, – прошептала я, больше по привычке, чем с искренней верой в помощь богини.

Я смотрела в зеркало, где отражались мои волосы, сложенные в шесть искусно сплетенных кос. Они лежали ровными линиями, словно струи темного шелка, и на мгновение мне показалось, что в них вплетена сама судьба.

– Ты чудо, Теренция, – сказала я, тронув одну из кос.

– А что мне остается? Только плести, неважно – волосы или истории. – Она кокетливо пожала плечами. – Надеюсь, ваша женитьба, моя госпожа, будет счастливой.

На это я даже не надеялась. Учитывая, что отец всю жизнь готовил меня стать первой императрицей Латтании, в мужья он искал мне глупца. Уж лучше жить без любви, чем быть отравленной близким человеком.

Голос почитательницы вернул меня в Масерию.

– Мут – мать, супруга и дочь Амона. Поэтому ее называют «матерью своего создателя и дочерью своего сына» – это выражение ее божественной предвечности, – проговорила Неферет.

Меня снова окатило волной знакомого холода. По коже пробежали мурашки, словно чей-то невидимый взгляд скользнул по моему телу. На миг я снова исчезла из этой комнаты, исчезла из Масерии, оказавшись в стремительном потоке Хапи, где реальность рассыпалась в бликах воды и шорохе несущегося ветра.

Я – матерь своего создателя и дочерь своего сына. Не умереть тебе сегодня в Единственно Текущем. Еще не время возлежать сердцу твоему на весах Маат.

Женский голос звучал одновременно близко и бесконечно далеко, словно шел не из воздуха, а из самой сути мира. Я моргнула. Передо мной все так же стояла Неферет, продолжая:

– Еще она именуется владычицей неба, царицей всех богов, владычицей озера Ишру, по имени священного озера при ее храме…

Разум был сильно рассеян, и я уже не слушала. Мои пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Откуда я знаю эту фразу? Может, я слышала ее раньше? Может, это просто память играет со мной злую шутку? Тысячелетние храмы, надписи на стенах, разговоры жрецов – я могла услышать ее в любой момент, могла забыть, а теперь… теперь мой мозг просто вытащил ее на поверхность. Так ведь?

Только вот отчего-то сердце билось так, словно все это было чем-то большим. Я нахмурилась, пытаясь прогнать странное ощущение, но оно не исчезало. Оно впилось в сознание, словно кто-то невидимый сидел рядом и смотрел на меня, стараясь навести на верные суждения.

Нет, это иррационально. Я не стану допускать, что в этом мире есть что-то кроме случайности, кроме наших мыслей и нас самих.

До конца урока я так и не пришла в себя, но потом старалась об этом не думать.