Фея и красуля. © Иштван П. Сатмари

Речь здесь пойдет еще об одном призрачном существе[224], духе, фантастическом персонаже, о котором венгерский фольклор обладает бога­тым материалом.

Фея[225] — действующее лицо, часто одно из главных, в волшебных сказках, которые само название свое получили от фей, что же касается венгерской народной поэзии, то фея тут присутствует прежде всего как персонаж исторических сказаний и легенд, причем следует добавить, что это в большинстве случаев фабулаты[226]: вера в фей к XX веку сохранилась разве что в отдельных местностях с архаической народной культурой (Секейфёльд, Орманшаг[227], окрестности Сегеда).

Слово tündér (фея) восходит к лексическому фонду венгерского языка эпохи до Обретения Родины, — это дает основания говорить о том, что фея (точнее, подобное ей сверхъ­естественное существо, возникающее из ниоткуда и исчезающее в никуда) была, с большой степенью вероятности, частью венгерских верований еще до принятия христианства. Однако развитию и детализации данного комплекса поверий, по всей очевидности, в значительной степени способствовало заимствование венграми элементов фольклора соседствующих славянских народов, особенно балканских. Круг поверий, связанных с феями, получил особенно широкое распространение в Эрдее (недаром отдельные историки и путешественники в эпоху раннего Нового времени называли княжество Трансильванию, то есть Эрдей, «тюндерорсаг»[228]); но яркие и оригинальные вкрапления этого комплекса обнаруживаются и в других точках Карпатского бассейна: например, к северу от Балатона, а еще у подножия Токайских гор, в Бодрогкёзе, в долине реки Ипой, а также в Чаллокёзе[229], который так и называют: Тюндеркерт[230].

Необъяснимо быстрое и резкое оттеснение средневекового комплекса поверий, связанных с феями, на задний план, а местами полное его исчезновение (то, что мы бы назвали «вырождением», трансформацией фей в ведьм), произошло, как можно предположить, в XIX веке, хотя признаки этой тенденции, надо думать, имели место уже в предыдущем столетии. Комитат Алшо-Фехер[231] до XVII века считался сердцем Эрдея не только в географическом смысле: край этот с его столицей Дюлафехерваром был и административным центром княжества. В фольклорном мире окрестного венгерского населения со знаменитой горой Эрдейского нагорья, Кечкекё (и с замком Кечкекё[232]), связана (известная и по литературной ее версии) история королевича Аргириуса и Илоны Тюндер[233]. Несколько независимых друг от друга фольклорных источников называют замок Кечкекё дворцом Илоны Тюндер, королевы фей. Эти фольклорные традиции органически влились в народную культуру Эрдея — доказательством тому может служить, например, тот факт, что наряду с известными преданиями о строительстве крепостей Дева[234] и Арань[235] (комитат Хуняд[236]) сходные легенды имеют хождение и на северных окраинах комитата Алшо-Фехер.

Одно из самых поэтических эрдейских преданий о феях — история о том, как феи совершают чудо с мукой: крестьянин, возвращаясь с мельницы домой, увидел танцующих фей — и восхитился их изяществом, феи же в знак благодарности сделали так, что мука, которую он вез с мельницы, никогда не кончалась в его закромах. В этом сюжете — как, например, и в сюжетах о рудничном карлике и о белом бабае — значимую роль играет запрет на разглашение тайны; нарушение этого запрета в любом случае влечет за собой конец удачи, конец волшебства и возвращение к прежнему положению.

В эрдейском фольклоре феи чаще всего появляются в роли созидательной силы, о чем свидетельствуют легенды об основании того или иного замка или крепости. Согласно этим легендам, именно феи (или, в других случаях, великаны) были первыми обитателями большинства эрдейских замков, многие из которых давно превратились в руины. В комитате Хуняд популярна история о трех феях, которые ведали возведением нескольких значимых сооружений (чаще всего упоминаются крепость Дева, замок Арань и купальня в Пустакалане[237]); к выполнению благородной цели они приступили по-разному: две феи — с Божьей помощью, третья же отмахнулась от трансцендентных сил, и гордыня (плюс отягчающее вину «обстоятельство», бласфемия) привела к тому, что она обрела заслуженное наказание, так что дело ее осталось незавершенным.

О том, насколько широко были распространены в XIX веке поверья о феях в Секейфёльде, можно судить хотя бы по работам эрдейских писателей, посвятивших свое перо описанию родного края. Из этих работ мы узнаем, например, легенду о двух феях-соперницах, строящих замки в северной части Удвархейсека.

Согласно этой (родившейся в Коронде[238]) легенде, две феи (Фиртош, добрая фея, и Тартод, фея злая) поспорили, кто из них построит свой замок быстрее. Тартод передала Фиртош, что ее замок не только будет красивее, но она еще и успеет до того, как пробьет полночь, украсть из замка Фиртош краеугольный камень и перенести его в свой замок. Оба замка были выстроены точно в срок, и Тартод даже успела вынуть у соперницы краеугольный камень, но дальше дело не пошло: раздался крик петуха, и феи, посланные Тартод, выронили камень. Тартод проиграла, последовало Божье наказание: ее замок рухнул. Краеугольный камень же из замка Фиртош с тех пор так и лежит на берегу реки; злобные феи просверлили в нем сквозное отверстие, чтобы можно было нести его, и местные жители зовут его Ликашкё[239].

По одной из легенд, услышанных в окрестностях Пожони, к роскошным застольям, устраиваемым феями в Чаллокёзе, допускались и местные жители. Они пользовались этим, чтобы вкусно поесть; так продолжалось до тех пор, пока на остров не занесло какого-то чужака с недоброй душой. Он накинулся на яства, наелся, что называется, от пуза, а потом тут же, у стола, решил справить нужду. После этого феи так рассердились на людей, что навсегда покинули остров, который с тех пор пришел в запустение, превратился в болото — и называли его уже не Золотой сад, а «Чалокёз»[240].

В Парциуме, на граничащей с Эрдеем территории — примерно от города Арад до поймы реки Береттё[241], — собиратели фольклора обнаружили множество легенд и поверий, в которых есть явное родство с фольклором Внутреннего Эрдея. То же можно сказать и о поверьях долины Шебеш-Кёрёша, согласно которым ущелье, через которое протекает река Шебеш-Кёрёш, в мифические, доисторические времена было царством фей. Одна из местных легенд рассказывает об основании, в эпоху династии Арпадов, церкви в селе Мадяркакуч[242]: согласно легенде, церковь эта — один из девяти местных храмов, возведенных феями за одну ночь.

Высящийся в ущелье Шебеш-Кёрёша Тюндервар[243] и сам по себе овеян целым комплексом легенд, который несколько поколений тому назад был, вероятно, еще богаче. Часть его составляют фольклорные описания цветника фей. Нужно отметить, что к феям Тюндервара люди относились неоднозначно: с одной стороны, их почитали, с другой — опасались, ибо случалось, что феи проявляли ничем не объяснимую жестокость.

Пожалуй, достаточно будет привести здесь один весьма своеобразный сюжет. По легенде, записанной коллективом собирателей под руководством Арнольда Ипои, местные жители каждую неделю должны были отправлять сидевшему в ревском[244] Тюндерваре могущественному королю фей[245] красивую девушку. Через неделю король, пресытившись девушкой, приказывал бросить ее в бездонное озеро или в реку, что протекала под стенами замка. Cам же король после каждой убитой девушки и каждого схваченного и убитого путника молодел на один год. Одна из девушек, которую собирались бросить в реку, обратилась к королю, умоляя не убивать ее, потому что она беременна, но после родов будет такой же красивой, как раньше; ей удалось убедить короля. По другой версии, девушка, когда ее сбросили со стены, успела ухватиться за бороду короля — и увлекла его с собой, тем самым избавив родной край от жестокой тирании. Замок же, Тюндервар, с той поры так и стоит пустой.

В местностях, где живут легенды о феях, сохранились и сказки о них. Примерами тут могут служить сказки, собранные Арнольдом Ипои в Чаллокёзе, секейфёльдские записи Балажа Орбана, дополненные сказками, собранными в XIX–XX веках, а также большое количество сказок, записанных в эрдейском Мезёшеге и в упомянутом выше Реве (долина Шебеш-Кёрёша), — в последнем много прекрасных историй об Илоне Тюндер рассказывал нам великолепный сказитель Шандор Геци Хегедюш. В известном едва ли не всей Европе сюжете типа Лебедушка и в его венгерских версиях (Argirus; Világszép asszony; Világhírű Szép Miklós) одним из главных персонажей также является фея, а точнее, Илона Тюндерсеп[246]; огромной популярности этого образа способствовала, кроме многочисленных лубочных вариантов, поэтическая пьеса-­сказка Чонгор и Тюнде Михая Вёрёшмарти.

По мере того как постепенно уходила, тускнела в народном сознании вера в фей, к XX веку на первый план выдвигается другое ее воплощение — красуля. Как пишет Ева Поч, «красуля… может рассматриваться как промежуточная ступень превращения феи в ведьму». Само название это представляет собой пример табуированного имени, в точном соответствии с румынским названием этого существа: iele (то есть: они). Показательно, что один из вариантов названия iele — frumoasa, frumoasele (красавица, красавицы). Уже Геза Рохейм указывал, что они, то есть iele, «во всем совпадают с красулей. В том месте, где они угощались и водили хороводы, остаются ложки, сито, куски пирога. У венгерской красули тоже есть травы, хлеб, калач, каша, и все это — растительные вещи. Важность данной детали в том, что все это — не единственное обстоятельство, в котором влашские iele и их балканские коллеги (вилы) совпадают с венгерской красулей».

Таким образом, речь действительно идет о феях, которые умеют и хотят вредить человеку. Это — красивые, но жестокие молодые женщины, которые танцами, сладким пением завлекают беспечного человека, подчиняют его своей воле, лишают сил; ночами они спутывают гривы лошадям и т. д. Обычно они собираются в стаи и летают с буйными ветрами по градам и весям. Хотя красуля — характерный фольклорный персонаж секеев и чанго, название это (со сходными характеристиками) можно встретить и у других венгерских субэтнических групп. Поверья и байки о гёчейских и орманшагских красулях типологически близки эрдейским; в Альфёльде же и в северных горных районах персонаж этот если и называется красулей, то скорее отсылает к той стадии, где она успела превратиться в ведьму.

И еще сказывали, давно, когда водяные мельницы были в Эгербеде и Радноте, ездили мы на мельницу. Из Тохата и из Дебре ездили мужики в Эгербедь, а которые из Бодона, стало быть, в Раднот. И как ехали они домой с мельницы, там много девок-фей плясало. [Возле воды, что ли?] Ну да. И как танцевали они, много их было, он и говорит… как здороваться-то по-ихнему? Мужики ехали с мельницы, двое. Поздоровались с ними, стало быть…

— Bun sara! (Добрый вечер!)

Это мужик говорит.

— Bun s fie inima! (И вам добрый!) — ему отвечают. — Куда и откуда?

— На мельнице мы были.

— Ну, — говорит, — тогда пускай даст вам Боженька муки поболе! Только, — говорит, — как домой приедешь, никому об этом не говори. — Вот так фея сказала.

Приехал мужик домой, ничего жене не сказал. Сколько муки смолол, а муки-то много надо, год прошел, а муки все равно много. Говорит однажды жена:

— Слышь-ка, что за муку ты привез, сколько ни расходуем, ее меньше не делается.

— Да ты не смотри, расходуй, сколько надо, уйдет мука.

Фея и красуля. © Дюла Немет

А мука все не уходит. Много лет уж прошло, и однажды говорит мужик жене:

— Слышь-ка, кого я встретил-то, когда с мельницы ехал. Плясали феи, стало быть, я их похвалил, а они так ответили: «S-i fie bun inima!» Но велели, чтоб я никому не рассказывал, с кем встретился. А тогда, говорит, мука у вас не кончится никогда. Я никому и не рассказывал, вот тебе сказал только.

Сказал он это, тут мука и кончилась. Вот, стало быть, какая сказка, вот как оно все было. Из Бодона на мельницу мужик ездил, с ним это и приключилось. Все ж таки правда это. А кто там был, то ли феи, то ли черти, я не знаю[247].