– Ты лжешь, – шипит Персефона, и вокруг нее из пола вырастают острые шипы, а ее голос эхом разносится по залу.

Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимость, заставляя себя не поморщиться, даже когда остальные женщины в страхе отступают в тень, потрясенные внезапной переменой в атмосфере.

Чувство вины съедает меня изнутри, ложь горчит на языке. Но слишком поздно брать назад свои слова, так я лишь сделаю еще хуже для нас обоих.

Все, что ей нужно, – это поверить, будто у меня есть чувства к кому угодно, только не к Аиду. И, как бы мерзко мне ни было от этого, я должна сделать ложь убедительной.

– Вам не нужно верить мне на слово, – говорю я, едва различая собственный голос за стуком сердца в ушах. – Вы можете убедиться сами.

– Что ты имеешь в виду?

– Аид приказал заключить Эроса в темницу сегодня днем за то, что он пытался помочь мне сбежать.

Глаза Персефоны сужаются, и несколько долгих секунд она молча смотрит на меня. Затем, не говоря ни слова, поднимается.

Я наблюдаю, как она подходит к дверям, приказывает что-то стражникам. Остальные женщины нервно переглядываются, когда Персефона закрывает двери за собой и возвращается.

– Посмотрим, – произносит она, остановившись неподалеку.

Секунды тянутся мучительно долго, воздух в зале будто леденеет. От Персефоны исходит холод, ее руки скрещены на груди, взгляд неотрывно устремлен на вход в комнату.

Я стараюсь не шевелиться, боясь, что любое неверное движение вызовет ее гнев.

Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем двери распахиваются и два огромных стража втаскивают Эроса. Я не могу сдержать вскрик, когда вижу, что его рот заткнут кляпом, а руки и ноги сковывают тяжелые цепи.

– Похоже, ты говорила правду, – замечает Персефона, обводя взглядом Эроса, которого почти волоком тащат к нам.

Сердце сжимается, когда я смотрю на бледного бога. Он все еще прекрасен, но грязь и кровь покрыли его одежду и кожу, белые волосы спутались и потускнели.

Его явно пытали.

На коже свежие раны, кровь еще не успела высохнуть, синяки расползлись пятнами по мертвенно-бледному лицу.

– Подведите его, – говорит Персефона. – Сюда.

Стражи подталкивают Эроса ко мне и заставляют его опуститься на колени. Он издает глухой стон, и я чувствую, как этот звук меня ранит.

– Эрос, – шепчу я. В тот же миг его белые глаза находят мои, и боль в них сменяется тревогой.

– Смертная… ты в порядке? – спрашивает он, но я не успеваю ответить, как Персефона встает между нами, она с вызовом смотрит на меня.

– Докажи, – говорит она ровно, бесстрастно.

– Что доказать? – интересуюсь я.

– Что ты влюблена в него.

Эрос выглядит так же смущенно, как и я, его брови хмурятся, взгляд мечется между нами. Я не знаю, что сказать или сделать, чтобы убедить ее.

– Как я могу доказать это? – спрашиваю я, глядя на нее.

– Ляг с ним.

Сердце замирает. Мысли путаются, разум лихорадочно работает, пытаясь найти выход из этого положения.

– Здесь?

– Да.

Взмах ее руки, и из пола вырастает постель, сплетенная из ветвей и мха, окруженная занавесом из лиан с крошечными белыми цветами. Наверное, я должна быть благодарна за хотя бы подобие уединения, но это не может остановить жар, разливающийся по моим щекам.

– Я… я не могу, – заикаюсь я. – Не здесь.

– Значит, ты лжешь, – отрезает Персефона. – Стража! Схватить ее и вернуть Эроса в подземелье!

– Подождите! – вскрикиваю я, и она поднимает руку, останавливая стражу.

– Ну? – подталкивает она, пока я пребываю в оцепенении.

– Я сделаю это.

Она дает знак страже снять оковы с Эроса.

Я неуверенно поднимаюсь и подхожу к нему, протягивая руку. Он берет ее, и я ощущаю, насколько она холодна, и почти сразу чувствую, как энергия уходит из меня в него.

Эрос морщится, когда поднимается на ноги, и позволяет мне отвести его к ложу из мха и цветов. Отодвигаю занавес, и мы садимся. Сердце бьется так сильно, что, клянусь, чувствую его в горле.

Я поворачиваюсь к Эросу и изучаю его лицо, на котором видны следы пыток и испытанной им боли. Синяки и порезы искажают идеально гладкую кожу, и мне становится невыносимо при мысли о том, что он пострадал из-за меня.

Что его пытали из-за меня.

Я осторожно касаюсь рукой его щеки, а затем наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать его в губы. Эрос отвечает, обнимая меня, прижимая к себе ближе.

Поцелуй становится глубже; я изо всех сил стараюсь поймать момент и сажусь ему на колени. Его рука поддерживает мое лицо, а другая скользит вниз, исследуя мои изгибы, будто он пытается запомнить каждую черту.

Мои руки опускаются ниже, и я чувствую, как его возбуждение растет по мере того, как увеличивается моя настойчивость. Во мне начинает подниматься отчаяние, пока сердце борется с телом и в мыслях вновь вспыхивает образ Смерти.

Вдруг Эрос замирает.

Он отстраняется, в его глазах смесь боли и желания. Я чувствую, как на нас смотрит Персефона.

– Я не могу, – говорит он и отрывает меня от себя, вставая с кровати.

– Что? – шепчу я, сбитая с толку.

– Не верится, что это говорю, но я не могу обладать тобой, когда твое сердце так явно принадлежит другому, – произносит он с горькой усмешкой. – Ты любишь его, смертная. Как бы ни отрицала, я чувствую только твое желание обладать им… И не возьму тебя, если я не тот, кого ты хочешь.

Его слова пронзают меня, как удар кинжала в живот. И я чувствую, как слезы начинают жечь глаза.

– Эрос… – шепчу я, когда его рука уже тянется к лианам.

Он останавливается, оборачивается через плечо. В его взгляде смешиваются боль и печаль.

– Смертная, – говорит он тихо, почти неслышно, – я пытаюсь сказать, что… я люблю тебя.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю – глухой удар, и глаза Эроса закатываются. Я вскрикиваю, когда он падает на пол. За занавесом стоит страж с дубинкой.

Я в ужасе застываю, пока другой страж хватает Эроса за руки и начинает тащить его прочь.

– Нет! Остановитесь! – кричу я, бросаясь вперед, но никто не слушает.

Они даже не оглядываются, протаскивая бессознательное тело бога мимо Персефоны и остальных женщин.

Слезы текут по щекам, сердце рвется от боли, и лишь теперь я вижу, как Персефона поворачивается ко мне. В ее взгляде пылает ярость, она чувствует себя преданной.

– Стража, уберите ее с моих глаз, – приказывает она холодно.

Я вырываюсь из оцепенения, понимая, что происходит.

– Персефона, прошу… – но она даже не поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Мне жаль, я должна была сказать тебе правду, – пытаюсь объяснить, голос срывается на последнем слове.

– Молчи, смертная.

Я вздрагиваю от того, как она произносит это слово, словно то, кем я являюсь сейчас, вызывает у нее отвращение. Неважно, что Эрос говорил о моей любви к Смерти, а не к Аиду.

Неважно, что она не услышала, как он признался, что любит меня.

Я лишь доказала ей, что я лгунья, и теперь у нее нет причин верить мне.

– Персефона… – пытаюсь заговорить снова, но остальные слова застревают у меня в горле, когда тонкие живые лианы вздымаются с пола и обвиваются вокруг моего тела; одна из них смыкается на моем лице, туго обматывая голову и заглушая голос.

Слезы катятся по щекам, когда стражники хватают меня за руки. Персефона даже не бросает на меня взгляда, когда меня выволакивают из комнаты.

Как только за нами захлопываются двери, раздается новый голос, приказывающий стражам, которые несут меня, остановиться. Сердце замирает, когда из тени выступает Деймос.

– Куда вы ее ведете?

– В темницу.

– По какой причине? Это приказ Аида?

– Нет, мой господин, – неуверенно произносит один из стражей. – Это распоряжение повелительницы…

– Передайте ее мне. Владыка имеет последнее слово в вопросе того, что делать с этими женщинами. – Стражи медлят всего мгновение, и лицо Деймоса мрачнеет. – Это был приказ! Немедленно передайте ее мне! Она должна предстать перед повелителем.

Следующее, что я помню, – как сильная рука Деймоса обхватывает меня, и он быстро ведет меня по коридорам дворца… навстречу Аиду.