Цербер издает рык, от которого по моему позвоночнику бегут мурашки, и, пригнувшись, входит в комнату.

Вся его человечность, кажется, исчезла, сгорела в огне, что теперь его окружает. Его глаза вспыхивают и сужаются, когда из груди вырывается новый предостерегающий рык.

Возвышаясь надо мной, Аид ругается, и его хватка на моем запястье усиливается; он вымещает на мне всю свою злость. Я не могу сдержать тихий вскрик боли, когда его пальцы впиваются в кожу.

Он смотрит вниз, и удивление на миг проскальзывает на его лице, когда он понимает, что действительно причиняет мне боль. Он отпускает меня, и тревожное выражение тут же сменяется привычным каменным.

Я быстро отступаю назад, прижимая ушибленное запястье к груди и морщась от боли, что пульсирует по руке. Аид тоже делает шаг назад, будто ему вдруг захотелось увеличить расстояние между нами.

– Мы закончили, – говорит он. – Отведи ее в ее комнату.

Цербер снова рычит, становясь между мной и Аидом. Пламя на его теле медленно угасает, но языки огня все еще пляшут вокруг, заливая комнату зловещим светом.

Некоторое время они просто смотрят друг на друга, но затем Цербер стряхивает остатки огня с шерсти. Повернувшись ко мне, он мягко подталкивает меня носом, направляя к выходу. Я не сопротивляюсь, наоборот, странным образом нахожу утешение в его присутствии, пока мы покидаем комнату.

Лишь когда мы оказываемся далеко от Аида, он останавливается и принимает человеческий облик. Ярость все еще переполняет его, и я невольно задумываюсь, не сделала ли я чего-то, чтобы его разозлить.

Когда я встречаю его пылающий взгляд, во мне начинают роиться вопросы, несмотря на страх и растерянность.

Я думала, он должен быть предан Аиду… и все же он только что спас меня от рук своего повелителя.

Его любимого хозяина.

Это противоречит всему, что он отстаивает в этом месте.

Я открываю рот, чтобы спросить, но захлопываю, когда он делает шаг ближе, его руки дрожат от сдерживаемого гнева.

– Покажи мне запястье, – рычит он, глаза его полыхают изнутри.

Я колеблюсь, только теперь осознавая, что все еще прижимаю руку к груди, и медленно протягиваю ее вперед. Он осторожно берет ее, в его горячей ладони чувствуется сила. Его челюсть напрягается, когда он осматривает синяк.

– Больно?

– Немного.

Из его груди вырывается низкий рык, после чего он отпускает мою руку.

– Пойдем. Нужно вернуть тебя в комнату. Быстро.

Молчание повисает между нами, пока мы идем обратно к моей башне. Я кусаю губу, все больше теряясь в догадках, пока мы поднимаемся по лестнице.

Не в силах удержаться, продолжаю смотреть на него, но он больше не глядит в мою сторону или даже отказывается признавать мое присутствие. Я начинаю подозревать, будто он сожалеет, что прервал Аида, но все же я не могу сказать, что огорчена.

Вопросы наводняют мой разум, танцуют на кончике языка, умоляют быть заданными. Но я сдерживаюсь. В его нынешнем настроении сомневаюсь, что получу хоть какие-то ответы.

Если у него вообще есть ответы, чтобы дать их.

Мы достигаем моей комнаты, и я с облегчением переступаю порог. Здесь, по крайней мере, я знаю правила этой игры.

Цербер осматривает комнату, затем кивает и поворачивается, чтобы уйти. Я смотрю, как его массивная фигура наклоняется, проходя через дверной проем, и осознаю, что должна его поблагодарить.

Ведь он спас меня от того, что Аид планировал на сегодняшний вечер.

– Цербер, подожди, – говорю я тихо. Он замирает в дверях. – Спасибо. Правда.

Я не жду ответа, но он все же медленно поворачивает голову. В его глазах еще тлеет огонь, отбрасывая тени на лицо. Он коротко кивает.

– Всегда пожалуйста, смертная.

И, не говоря больше ни слова, он закрывает дверь и поворачивает ключ в замке.

Оставшись снова одна, я выдыхаю и опускаюсь на кровать.

Все мое тело дрожит, пока я пытаюсь осознать произошедшее. Я не уверена, что значит это изменение в поведении Аида.

И как теперь понимать преданность Цербера.

Дав себе немного времени, я поднимаюсь и иду в ванную, желая смыть с себя ощущение его прикосновений.

Горячая вода не помогает успокоить ни разум, ни сердце. Даже когда я умываю лицо и надеваю простую ночную рубашку, мысли возвращаются к ужину.

Похоже, я привлекла внимание Аида, сама того не желая. И конечно, именно сейчас, когда я меньше всего этого хочу.

Я ловлю отражение своего лица в зеркале.

Глядя на себя, я задаюсь вопросом, почему именно я?

Чем я заслужила это место в аду? Все, чего я хотела, – спасти жизнь отца.

Но я не только потерпела неудачу, а умудрилась оказаться в Подземном мире в качестве пленницы Аида. Слишком много вопросов кружится в мыслях. И ни одного ответа. Покачав головой, я выхожу из ванной и забираюсь в кровать.

Мне нужно поговорить с Персефоной. При первой же возможности. Рассказать ей все. Заставить ее выслушать.

Надо было сделать это прошлой ночью, но я понимаю это только сейчас и надеюсь, что мое промедление не обернется бедой для нас обеих.

Сегодня ночью я найду способ поговорить с ней. Иначе, боюсь, другой возможности может не быть.

Я лишь молюсь, чтобы она захотела меня выслушать.

* * *

Сна, разумеется, ни в одном глазу. Я быстро сдаюсь и начинаю ходить по комнате, ожидая, когда меня вызовут на вечерний урок Персефоны.

Часы тянутся медленно, время не испытывает ко мне никакой жалости, пока я стою и смотрю в окно.

Наконец, я слышу далекое эхо шагов, поднимающихся по лестнице башни ко мне.

Стражники наконец пришли за мной.

Я испытываю облегчение. Уже начала бояться, что что-то произошло и урока сегодня не будет, что шанс поговорить с Персефоной упущен.

Однако облегчение быстро сменяется тревогой, когда шаги затихают задолго до моей двери. Я хмурюсь и подхожу к входу, прижимая ухо к толстому дереву, нетерпеливо и с волнением.

Я слышу приглушенные голоса в коридоре, но не могу разобрать слов. Различаю лишь глубокий рык Цербера, когда он спорит со стражниками, пришедшими за мной. Похоже, он совсем недалеко ушел после того, как оставил меня ранее.

Опустившись на ладони и колени, я задерживаю дыхание, пытаясь услышать что-то через щель в двери.

– …нет, – раздается глубокий голос Цербера.

Нет?

Определенно, он должен быть в курсе вечерних уроков, которые женщины посещают у Персефоны.

Я закрываю глаза, пытаясь разобрать, что говорят другие стражники. Сложно уловить каждое слово, но слышно, что они злятся на него, и я различаю что-то вроде приказов.

– Она должна оставаться под моим присмотром все время. Мне малоинтересны ваши приказы, кто бы их ни дал, – доносится звучный рык Цербера, эхом отражаясь от стен. – Я не позволю вам увести ее среди ночи.

Стражники продолжают спорить с Цербером, их голоса становятся более громкими и возбужденными, но я уже понимаю, что они напрасно тратят силы. Цербер не уступит. Он слишком предан своему долгу, охраняя меня. После случившегося на ужине я почти уверена, что он не позволит даже Аиду отменить свое чрезмерно заботливое решение.

Холодный пот выступает на моей коже, паника поднимается внутри, и я понимаю, что он выигрывает спор. Другие стражники не хотят с ним связываться, и я их не виню. Даже если мне отчаянно нужно, чтобы они победили.

Я не могу пропустить сегодняшний урок; возможно, это последний шанс поговорить с Персефоной и объяснить все, пока не стало слишком поздно.

Мне нужно ее увидеть. Сегодня.

Когда в коридоре становится тихо, я быстро поднимаюсь с пола и начинаю яростно стучать кулаками в дверь.

Цербер может запугивать стражников, но я не позволю ему помешать мне. Он не может испортить все, просто не допущу этого. Я бью кулаками по двери изо всех сил, морщась от боли в ушибленном запястье, но не позволяю ей мешать мне.

– Стражники! – кричу я, надеясь, что они услышат меня через дверь. – Я здесь, ведите меня к Персефоне!

Ничего не происходит, и страх, что стражники не услышат меня или что Цербер их остановит, заполняет мою голову. Мне нужно убедить его, что он должен позволить мне уйти. Мне просто нужно, чтобы он открыл дверь.

– Цербер, открой эту дверь, – требую я, продолжая бить кулаками по дереву. Я делаю паузу, чтобы прислушаться, тяжело дыша, прежде чем снова повторяю команду. Но до того, как я успеваю что-либо сказать, слышатся тяжелые шаги.

Я едва ухитряюсь придать лицу обычный вид, когда ключ вставляют в замок и дверь распахивается.

Цербер смотрит на меня мрачно, выглядя так же недовольно, как я ожидала, его огромная фигура блокирует выход.

– Мне нужно идти, – говорю я, он наклоняет голову. – Пожалуйста, отойди.

– Исключено.

– Пожалуйста, Цербер.

– Нет.

– Я не могу пропустить занятие, – упрашиваю я, складывая руки в молитвенном жесте. – Пожалуйста, мне нужно идти.

– Я сказал нет.

– Ты только подвергнешь меня большей опасности, если откажешь.

Цербер хмурится.

– Как?

Я сдерживаю улыбку, похоже, я нашла способ убедить его отпустить меня. Он действительно заботится о моей безопасности, и сейчас я готова этим воспользоваться… если это поможет мне попасть к Персефоне.

– Персефона заподозрит, что что-то случилось. Возможно, она придет сама, и что тогда будет с нами?

– Я справлюсь с Персефоной.

– Или ты можешь просто позволить мне пойти и избежать опасности.

– Нет.

– Ты можешь сопровождать меня, – спешу добавить я. – Ты исполнишь свой долг и вместе с тем приказ повелительницы. Теперь отведи меня к ней.

Похоже, решение кажется слишком простым. Оно оставляет нам обоим ощущение победы. Я в безопасности под его присмотром и все еще могу попытаться поговорить с Персефоной.

Он смотрит на меня, голова все еще наклонена, и в его глазах мелькает озорной огонек… Я знаю, что выиграла. Он делает глубокий вздох, его лицо темнеет, будто готов снова сказать «нет», но я знаю, что он не откажет.

– Хорошо, – наконец уступает он, – но если я увижу или услышу что-то, что угрожает твоей безопасности, что-то странное или подозрительное, я тут же верну тебя обратно. Я не боюсь устроить сцену, если придется. Понятно?

– Да, – отвечаю я.

Он еще мгновение колеблется, продолжая блокировать путь, хотя и согласился на мои условия. Я поднимаю бровь, нетерпеливо ожидая, пока он уступит. Нужно идти, чтобы не опоздать на занятие.

Через несколько секунд он кивает и отходит, позволяя мне выйти. Остальные стражники все еще ждут на лестнице и выглядят явно обрадованными.

Вместе с Цербером, который идет сзади, они ведут меня по дворцу. В коридорах, кажется, тише обычного, слышно лишь эхо наших шагов по каменному полу. Цербер остается рядом, его присутствие тяжелым облаком висит надо мной…

Я удивляюсь, увидев стражников вдоль стен коридора, ведущего в комнату Персефоны. Два стражника, сопровождавших нас, присоединяются к ним, а Цербер ведет меня вперед и открывает двери.

Войдя в комнату, я испытываю облегчение, когда тревожное эхо коридоров остается позади, и слегка улыбаюсь ему в знак благодарности. Не знаю, почему думала, что он будет ждать в коридоре с другими, но, разумеется, этого не происходит.

Цербер остается на шаг позади, пока я присоединяюсь к остальным женщинам.

Мы опоздали. Персефона уже стоит в центре комнаты, выражение ее лица становится недовольным, когда она замечает Цербера. Но она молчит, и я занимаю место сбоку. Сегодня у меня еще меньше шансов слиться с толпой. Не с Цербером, возвышающимся позади и заставляющим женщин отступать от нас в сторону.

– Эти уроки только для женщин, Цербер, – наконец говорит Персефона, и я внутренне съеживаюсь, когда все обращают на нас внимание. – Ты можешь ждать с другими мужчинами.

– Я останусь.

– Ты…

– Я должен следить за смертной по приказу Аида, – перебивает Цербер. – Она должна оставаться в моем поле зрения все время вне своей комнаты.

Глаза Персефоны сужаются, взгляд скользит между Цербером и мной. Я стараюсь сохранить нейтральное выражение, не желая усугублять ситуацию.

– Хорошо, – наконец говорит она, лицо ее сурово. – Тогда, полагаю, логично, что ты сыграешь роль партнера смертной.

Я застываю, во рту пересыхает, когда я пытаюсь выдавить из себя хоть слово.

– Ладно, – фыркает Цербер, будто ему только что был брошен вызов и теперь он намерен выиграть.

Улыбка Персефоны не достигает глаз, она кивает и поворачивается к остальным, готовая начать урок.

Я закрываю рот, стараясь проглотить нервозность, понимая, что мне не дано никакого выбора. Я надеялась вновь стать партнером Персефоны, но вместо этого она вызывает Лилию вперед.

Когда я перевожу взгляд с нее на Цербера, уверенность в том, что я смогу улучить момент с Персефоной наедине, улетучивается.