Когда Анна рассказывала мне о своем прошлом, она часто повторяла, что в детстве молчание и скрытность были абсолютным правилом в ее приемной семье и что ей запрещалось рассказывать кому бы то ни было о том, чему подвергали ее обидчики. Но мне Анна это рассказала, и то, что она пережила, поистине ужасно.

По данным сайта канадского Центра защиты детей, самая распространенная реакция детей на сексуальное насилие – это молчание. Дети часто молчат о сексуальном насилии, потому что до конца не понимают, что произошло, и боятся, что им не поверят или что они причинят вред своей семье2.

Когда мы возвращались к ее ужасным воспоминаниям, Анна признавалась, что в детстве она ощущала, что происходит нечто ужасное. Она испытывала ужас, сердце ее учащенно билось, ей снились кошмары, и она часто чувствовала, что ее преследует некая дьявольская сила. Анна не была способна толком сосредоточиться в школе на уроках и не могла называть вещи своими именами, чтобы выразить то, через что она прошла. Она никогда не чувствовала себя спокойно, потому что постоянно жила в страхе и с тревогой думала о ежедневном возвращении домой из школы. Однажды она позвонила своей тете, чтобы рассказать ей о насилии, которому она подвергалась дома, но положила трубку, когда тетя ответила, подумав, что та все равно ей не поверит. С самого детства ее преследовали травмирующие воспоминания, даже когда она еще могла понять, что происходит.

Сегодня Анна убеждена, что сексуальное насилие над ней началось с того момента, как она попала в приемную семью, то есть когда ей еще не исполнилось и двух лет, и продолжалось до совершеннолетия. С годами случаи сексуального насилия участились. Число насильников тоже росло, потому что, помимо того, что Анна стала жертвой инцеста, она много лет страдала от ритуализированного насилия3 и сексуальной эксплуатации. Она также рассказала мне об угрозах, исходивших в ее адрес от насильников, которые ясно давали ей понять, каковы будут последствия, если она когда-нибудь осмелится заговорить.

Каждый раз, когда Анна рассказывала мне об этой части своей жизни, меня охватывал ужас и в то же время поражало недоверие. Как это возможно, чтобы такие жестокие поступки могли быть совершены по отношению к такому зависимому и беззащитному юному существу?

На протяжении всех своих детских лет именно в такой обстановке Анне приходилось расти – слишком быстро и неправильно, без заботы и защиты со стороны близких. Это имело печальные последствия, проявившиеся во многих аспектах ее жизни. Несмотря на то что она выросла в чувствительную и любознательную женщину, преуспевающую в жизни, ее школьные годы были нелегкими.

Еще в детском возрасте Анна испытывала много трудностей с обучением в школе, а также с социальной адаптацией. Она постоянно жила в страхе. Кроме того, у нее уже начали проявляться симптомы диссоциативного расстройства личности, в том числе моменты, которых она впоследствии не помнила, – когда одна из ее внутренних идентичностей брала под свой контроль ее тело, а она сама еще не осознавала этого. Анна показала мне, как отличались ее оценки от одного семестра к другому или из года в год, – как будто несколько разных учеников сидели на одной школьной скамье. В оценках и комментариях учителей указывалось, что по одному и тому же предмету ее результаты варьировались в зависимости от времени. То же самое касалось и поведения маленькой Анны, которая могла быть общительной в один день и замкнутой в себе на следующий день.

Анна также вспоминала, что была полна решимости добиться успеха в учебе. Но с ранних лет у нее было предчувствие, что в ее голове происходит что-то ненормальное: ей казалось, что в головоломке ее мыслей всегда не хватает каких-то важных фрагментов. Она уже осознавала, что стала жертвой «ужасных вещей», как она их называла, потому что она не знала, как назвать несчастье, которое ей довелось пережить. Интуитивно она понимала, что все это неправильно, и это заставляло ее ужасно страдать. Помимо того, что Анна жила в страхе, маленькой девочке приходилось нести тяжесть своих травм в одиночестве, так как не на кого было положиться. Когда она пыталась предупредить людей, ей не верили и называли ее лгуньей. Она также вспоминала, как подвергалась издевательствам в школьные годы из-за того, что ей было трудно общаться и доверять другим, что серьезно повлияло на ее самооценку. Не существовало такого места, где девочка могла бы чувствовать себя в безопасности, за исключением тех моментов, когда она пряталась на природе или рядом с животными, чтобы найти там немного утешения и, таким образом, восстановить свои силы, чтобы пережить следующие ужасы. Это и было ее убежище.

В детстве я чувствовала себя составным салатом или рекой с плотинами. Моя голова шла кругом, и я часто чувствовала себя полностью отрешенной. Мое детство все зияет пробелами; например, я не помню, как родился мой приемный брат, когда мне было семь лет, потому что это было в очень трудное для меня время.

И поскольку я не знала об этих провалах в памяти, мне было довольно сложно вспоминать, о чем я общалась с подругами, которые постоянно обвиняли меня в этом, обвиняя меня во лжи или сердясь на меня из-за моих пропущенных встреч с ними, о которых я, по-видимому, договаривалась! А я была убеждена, что говорю правду и что это чистая выдумка с их стороны!

Позже я поняла, почему у меня были проблемы с обучением в школе. И почему мои друзья цитировали некоторые из моих высказываний, в то время как я утверждала, что никогда этого не говорила и что я не лгунья. Это была другая идентичность, которая появлялась на моем месте. Все стало ясно позднее.

– Анна

Поскольку Анна с детства страдала поведенческими расстройствами, примерно в семь лет семья отвела ее на консультацию к психологу. И снова Анна попыталась рассказать терапевту, что у нее дома происходят ужасные вещи, но скоро поняла, что терапевт ей не верит. И именно в те годы Анна пережила очень большие страдания, потому что поняла, что ведет эту борьбу одна, совершенно беззащитная, и помощь, на которую она надеялась, не придет. Именно в этот момент она почувствовала себя оторванной от реальности, как будто она спала, оцепенев, как будто это был единственный возможный выход. По сей день она регулярно пересматривает образ себя – этого спящего ребенка…

Затем наступила юность – тяжелый, разрушительный период для развития личности Анны и ее самоутверждения. В шестнадцать лет у Анны развились тяжелые панические атаки, которые начались, когда она заметила, что ее учитель математики похож на одного из ее обидчиков. Примерно в то же время у нее появились симптомы агорафобии4. Анна все больше и больше понимала, что с ней что-то не так. И вот тут-то спуск в ад вступил в трагический поворот, отмеченный бессонными ночами или мучительными кошмарами, для которых были характерны самые жестокие по своей сути образы.

Я пошла на консультацию к семейному врачу, и тот направил меня к ужасному психиатру, к которому я ходила несколько месяцев. Он прописал мне множество лекарств, включая снотворное. Поскольку я чувствовала, что лекарства со временем теряют свою эффективность, я начала употреблять их все больше и больше, и это привело к развитию зависимости.

Я регулярно посещала этого психиатра. Он говорил мне, что нужно вернуться в школу, иначе этот «отец» (Анна никогда не называла приемного отца своим отцом) запрет меня в доме. Я не доверяла этому врачу, я сидела в его кабинете молча, не глядя на него, ожидая, когда закончится консультация. Я боялась его, но была воинственной и непокорной. В последний раз я видела его, когда моя мама отвезла меня туда на машине. Я схватила ключи от машины и заперлась в салоне. Моя мама пошла за врачом, и они вернулись с арматурой, чтобы взломать дверь. Сразу после этого инцидента я оказалась в больнице, и именно тогда я потеряла рассудок. Я пробыла в этой психиатрической больнице четыре дня.

Я никогда не забуду тот день, когда новый психиатр приступил к моему лечению. Это было долгожданным чудом. У него были рыжие волосы, одежда была помятой, а звали его доктор Уилкс. Я помню человеческий и доброжелательный взгляд его голубых глаз. Он сел рядом со мной и спросил о моей домашней жизни и моем прошлом. Я пересказала ему, какие лекарства выписал мне прошлый врач. Его лицо потемнело от гнева. Я думала, что он злится на меня, но нет, – его недовольство вызвало лечение, проводившееся другим психиатром.

Он сказал, что мне следует прекратить принимать все эти лекарства и что он заменит их чем-нибудь другим. Я консультировалась у него полтора года, до совершеннолетия. Я сказала себе, что мне нужно прекратить принимать все эти лекарства, все эти таблетки, потому что я плохо справляюсь, что мой мозг онемел, что у меня нет доступа к внутренним ресурсам, когда я в таком состоянии. Мне пришлось пропустить год в школе из-за приступов паники, вызванных последствиями отмены лечения.

– Анна

Этот психиатр направил ее к специалисту по социальному обеспечению, с которым она консультировалась, пока ей не исполнилось восемнадцать.

В семнадцать лет Анна получила передышку, укрывшись у родителей подруги, которые щедро приютили ее на целый год, пока не уехали из города. Защищенная от сексуальных хищников молодая женщина смогла пожить спокойно и ощутить себя в безопасности настолько, чтобы прекратить прием лекарств. К сожалению, ей пришлось вернуться домой, когда та семья переехала, и именно тогда Анна вновь погрузилась в зависимость от своих обидчиков и от лекарств, которая длилась годами. Она хотела освободиться от всего этого, но не могла ничего сделать.

Анна пыталась подступиться к учебе в двенадцатом классе – в Онтарио школьная система несколько отличается от школьной системы Квебека – целых три раза, в результате чего оказалась на школьной скамье в возрасте двадцати лет с учениками, которые были намного моложе ее. В том году она почти смогла закончить обучение, но, поскольку она часто пропускала занятия из-за панических атак, у нее не было возможности посвятить себя урокам так, как ей хотелось бы. У нее оставался всего месяц, чтобы окончить среднюю школу, но ей пришлось бросить учебу. Несмотря на усердные попытки, ее мечта не осуществилась.

Анна с гордостью рассказала, что много времени спустя, в двадцать семь лет, она возобновила учебу. Поскольку у нее было влечение к общению на языке жестов, она поступила на эту специальность, завершив трехлетнюю программу обучения в колледже Шеридан в Онтарио. Анна всегда была решительной и очень отважной. Затем она принялась изучать психотерапию, потому что ей были интересны любые виды помощи. Она всегда интересовалась всем, что касалось психологии. Ее стремление докопаться до смысла заключалось в том, чтобы лучше понять, что происходит в ее мозгу.

Однако после года обучения психотерапии она решила бросить занятия, чтобы полностью посвятить себя работе в области соколиной охоты, которую она начала ранее и которая набирала обороты, что требовало все больше и больше ее времени.

Диссоциативное расстройство личности, развившееся у Анны, никогда не диагностировалось врачами и терапевтами, с которыми она консультировалась в то время. Ей поставили множество ошибочных диагнозов психических расстройств, что часто происходит с пациентами с ДРЛ. По мнению экспертов, пациенты обычно получают пять или шесть неправильных диагнозов до того, как их ДРЛ будет идентифицировано (также возможно, что оно вообще никогда не будет диагностировано). Некоторые люди так никогда и не узнают, что у них есть это заболевание, крайне малоизвестное практикующим врачам; следовательно, они не получают и должного ухода.

Ошибочные диагнозы можно связать с синдромом ложных воспоминаний, с понятием, которое появилось в начале 1990-х годов. В 1992 году в Соединенных Штатах родители, обвиняемые своими детьми в сексуальном насилии, объединились, чтобы помочь друг другу, и они основали Фонд синдрома ложной памяти. Члены фонда приписывали психотерапевтам намерение и способность внедрять ошибочные воспоминания в уязвимых людей. Не имея никаких научных оснований, эта теория представляла собой чисто социальную конструкцию, которая, впрочем, никогда не была официально признана ни психологией, ни психиатрией.

С 1992 года этот частный фонд представлял собой организованную лоббистскую группу, которой уделялось большое внимание, хотя в последние годы его авторитет оказался поставлен под серьезное сомнение. Не имея возможности научно обосновать свою аргументацию, подвергнутый критике за методологическую слабость исследований, которые он субсидировал, и столкнувшийся с многочисленными объективными исследованиями, опровергавшими его утверждения, фонд полностью прекратил свою деятельность 31 декабря 2019 года. К сожалению, те ошибочные представления и предубеждения в отношении ДРЛ, которые распространялись с момента его создания, все еще продолжают оказывать влияние как на широкую общественность, так и на специалистов в области психического здоровья.