Над сонной усадьбой загораются в небе редкие пока еще, но крупные звезды. Над дворами, дремотой укрытыми, разносится ленивый собачий брех – все спокойно, почти все жители спят уже, и псы только ради порядка переговариваются, мол, дело свое знаем, спите, люди, скоро и мы уляжемся.

В синих сумерках теплятся огоньками лучин редкие окна – или вовсе одно только?

Сумерки поздней осени густы, да вот не всем спится в них сладко – и под самым окном услышать можно, как уговаривает молодой женский голос капризное дитя:

– Дэг, не шуми! Не маленький, не капризничай… Брату не мешай спать, ему крепко сейчас спать надо – тяжелый день завтра, они с отцом поедут далеко-о, надо-олго, торговать будут в дальней земле… И отца потому ж не буди, тсс! Не дуйся, Дэглан, не дуйся… вырастешь большой, вместе с ними поедешь, повезешь красивые кубки резные из кости и клинки из узорной стали, что ковать научишься, и тогда на самой широкой онаэторэхэ25 звонких монет получишь – на золотой венец с каменьями хватит, самой красивой девушке подаришь! Что? Не хочешь девушке дарить? А кому хочешь, а, сынок? Мне? Ну, кому захочешь, той и подаришь, сперва вырасти надо, так что спи, во сне растут быстрее все… Давай сказку тебе скажу, чтоб слаще спалось да скорее рослось! Хочешь? Про то, как двое братьев за солнцем ходили! Я такую еще не рассказывала тебе, олененок шустрый, ведь правда?

И Дэг-олененок, видавший всего четыре зимы до этого, притихает.

– Как братья за солнцем ходили… – заворожено шепчет он за матерью вслед, и кивает – рассказывай, мол, скорее!

И та рассказывает, и озарено теплым светом лучинки лицо – точно скульптурные, черты горной элфрэ с половиной крови северян в жилах, светятся вдохновением. Мать верит в то, что сказка эта когда-то пошла от были бывалой, так ей ее бабушка-горскунка говорила.

– Слушай, мой олененок быстроногий, слушай. Жили некогда два брата. Звали их Лис и Ночка. Росли вместе, с самого детства, куда один – там и другой. Дружные были! Когда стали воинами великими, так много всякого славного совершили, но наша история не о том будет. Были тогда, когда это приключилось, еще пострелятами-ребятами славные герои. И Лису, и Ночке было не больше дюжины зим, и выдалась тогда светлая половина года – ууу, врагам лютым не пожелаешь, злая да сумрачная, сколько окоем тянется – висела вечная серая хмарная дымка над ним…

В тот оборот лето закончилось вдруг – точно накрыли его, будто птицу заморскую, в клетке платком. На горизонте, сколько окоем тянется, висела туманная дымка. Который день висела, кутая дальние отроги совершенно невесомым, но столь же непроницаемым для взора белесым одеялом. Холмы внизу вспыхнули лиловым и багряным, точно пролили ягодное вино на серо-зеленую скатерть – осень шла по горам, дождливая и сумрачная, и цвел вереск. Плащ водяной пыли накрыл отроги за Гилвэйн, растянулся, минув перевал, и распластался по вотчине клана Ардэйх. Дожди шли, верно, издалека – сколько ни взглянешь, серо-сизое, стальное, низкое небо. Хребет Конрэй укрыт дождевым пологом, и, верно, тянется тот с самого моря, от домов людей Горскун – никак море перепутало, где верх, где низ, потому что сырой и сумрачной горная осень сделалась раньше положенного, оборвав ожидаемые теплые деньки на полувдохе. Туман стекал с каменных уступов вниз, глушил яркие тона. Было тихо – и сонно. Весь мир утонул, казалось, в сероватом, белом, блекло-синем и сизом, крадущем звуки и краски пологе дождей и приходящих следом туманов.

Не рады этому были взрослые – ненастная погода не помогала делам, коих по осени немало, портила сено и урожай, гноила полезные травы и ягоды. Печалились и юные, на пороге взрослости – изнывали от скуки, желая нагуляться, натешить молодую силу до следующей весны про запас. Точно так же куксились и дети – отчасти тоже от скуки, отчасти под влиянием общего настроения.

На пороге конюшни сидели два мальчика – чуть меньше дюжины зим каждому, но больше осьмерика, а совсем точно если, то одному десять, второму одиннадцать.

Одного звали Ойхэнн, второго – Эннес. Впрочем, для полных имен они были еще слишком юны, и отзывались на Лиса и Ночку, детские прозвища, прилепленные товарищами давным-давно. Мальчики были совершенно не похожи друг на друга, но всегда и перед всеми назывались братьями.

– Как дни один на другой похожи! И ни прокатиться толком, не поохотиться, – ворчал Ночка, от скуки стругая какую-то палочку – завиток, еще завиток, тонкая стружка сыплется на колени. Что получится, мальчик сам еще не знал.

– Ну почему же не поохотиться? – Лис высунул ногу в добротном ботинке за порог и теперь наблюдал, как на темной, поблескивающей от масла и воска коже обуви оседают мелкие капельки. – Дождь не такой уж и сильный! Рыбий плащ у старших взять, из тех, что пошире, помнишь, с Лисьего Берега торговцы привозили тогда? И на озеро, уток настрелять, например. Или куликов вон в леску, а?

– Ну какая в том радость, скажи мне? Сидеть на озере, боясь шелохнуться под одной накидкой полдня, ну добыть, верно, чего-то, не совсем же мы с тобой безрукие, это я понимаю – но ни костра толком не развести, чтоб тут же на прутике утиной печени пожарить, ни пол-вечера потом не проваляться на берегу, подкидывая в костер сухого плавника, да горячего питья с ягодой заварив, еще и рыбешек под настроение потаскав на удочку из ивового прута… Сырое все ведь! Прибежал, как гончий пес, схватил в зубы – и в нору, ну что за радость!

– Ну… – Лис неопределенно покрутил головой. – Все равно интересно же.

– Но не то, согласись!

– Не то, это правда.

– Поедем тогда просто до озера съездим? Возьмем лошадей, да поскачем побыстрей, а?

– Нет, неохота что-то. Да и ма расстроится, если вернемся мокрые, а какие мы ещё вернемся-то?

– Это точно, – Лис тихонько вздохнул. – Ма, правда, наверняка расстроится.

Он точно так же маялся от скуки, как и его брат. Помолчал, потом спросил:

– Ну а чего ты хочешь?

– Солнечный день хочу, чтобы поохотиться, и рыбу половить, и вообще перед зимней порой успеть нагуляться, – Ночка отряхнул колени от стружек и совершенно серьезно, как взрослый, уставился на товарища. – Так бы поехать куда-нибудь, где уже нету этого серого одеяла из облаков и дождя!

– Ты чего? Взаправду, что ли? Кто ж нас пустит? Это ж далеко небось надо забраться! – Лис аж присвистнул.

– Ну… наверное. Далеко. Или высоко!

– То есть?

– Ну ты посмотри – как облака низко плывут, едва по крышам домов не задевают, рукой схватить с башни можно! – старший мальчик вылез из-под укрытия, встал перед братом, взмахнул рукой вверх.

Лис послушно поднял голову, тоже высунувшись за порог целиком.

В глаза порошило водяной пылью, лицо тотчас стало влажным, как от пота. В одежду вода не впитывалась – пока. Так и кажется, что нет вовсе дождя, но походи-ка под этой моросью подольше, да без плаща поплотнее и без крепкой обуви, так станешь точно мышь из колодца, насквозь мокрый, за пару лучин. Дымчатые подбрюшья облаков в самом деле плыли так низко, что думалось – в пряди волос за малым не вплетаются их обрывки, падающие наземь с туманно-дождевым маревом.

– Низко, да, – согласился Лис.

– Воот, а наверху поди нету ничего, – протянул Ночка мечтательно. – Выше вот этой пелены, наверное, солнышко греет-светит!

– А наверное да, – удивлённо согласился Лис.

– Лис, помнишь, мы хотели во-он туда с тобою как-то забраться, чтоб на Дедову Гору посмотреть? – продолжил старший мальчик, вытаскивая приятеля за рукав на двор окончательно и разворачивая его в сторону дальних скал, что вырастали за родовым замком, уходя в горизонт синеватыми изломами да гребнями костей земли. – Отсюда-то, сколько ни кружи, не видно!

Тот только кивнул – Дедова Гора ребятам мало что только не снилась, все лето собирались, думали, откуда бы ее высмотреть можно, чтобы надолго не отлучаться из дому. На саму гору никак не попадешь – далеко, дня три пути только в одну сторону, и то верхом, никто мальчишек меньше дюжины лет от роду так далеко из прихоти ехать не пустит, а сами взрослые, чтоб за кем можно было увязаться, в ту сторону, как назло, все не ехали. Один разок только дядя старший, Киаранн по прозванию Железное Зерно, выбирался куда-то той дорогой, да мальцов о том никто не предупредил. А потом вот – засмурнело-задождило.

– Не откладывать же затею, ну! – Ночка уже глазами сверкал, как почуявший птицу охотничий пес, и руками размахивал. – Как знать, а то и вовсе погода испортится, а мы гору так и не посмотрим.

– Гору да… интересно страсть как! Слушай, Ночка, а ты самого деда – видел?

– Видел… кажется. Отец говорит, что да. Только я сам не помню, понимаешь в чем беда-то!

– А почему он не с нами, не тут?

– Лис, ну ты ровно сам не знаешь – Сокрытый-Защитник позвал. Лорахо Громовое Копье, Господин Гроз. Учить мудрости великой деда позвал, да. А Сокрытые с живущими говорят только наедине – так взрослые рассказывают.

– Слышал, да, – Лис чуть смутился. Объяснения взрослых казались ему какими-то путаными, но сейчас вот, когда братец Ночка повторил уж не раз до того слышанное, в словах, доселе туманных, точно нынешняя погода, прорезался какой-то смысл. «Если уж брат в том уверен, наверное, так и есть!» – Лису всегда казалось, что братец будет побыстрее умом и поостропонятливее, чем он сам.

Собирались в путь мальчишки споро, не даром затею давно обдумывали. Прочим родным сказались – до леска у озерца, куликов пострелять, мол, собираемся, до вечера.

Не то что бы по горам близ родного гнезда лазать им запретить могли, хотя, если бы они показали, на какой уступ собрались карабкаться, может и повелели бы от затеи отказаться, а все равно – говорить не особо хотелось. Никому. Отчего так – неведомо.

Совсем в сугубой тайне, правда, улизнуть не получилось – в последний момент с братьями увязался Хэнни. Он был сыном сокольничего, и с юными лордами водил пусть и натянутую, избыточно почтительную, но дружбу. Не то что бы мальчики-элро как-то подчеркивали свое превосходство по рождению, а все же Хердебранд, по малости лет рекомый Хэнни, всегда помнил, что он им не ровня. Оттого дружба выходила прохладной, очень осторожной – ну а братьям, казалось, самим совершенно все равно. Гнать Хэнни от себя они никогда не гнали, а первыми в свои затеи звали редко, но тот и этому радовался.

Вот и нынче – Хэнни распрекрасно видел, что Ночка и Лис собираются слишком уж основательно для недолгой охоты, и берут с собой престранные штуки – например, зачем им столько веревки? А лук отчего – один только?

Рискнул – спросил. Лис было отмахнулся – мол, а тебе чего? Надо, значит, надо! Но его брат посмотрел в ответ как-то слишком уж пристально и въедливо. Хэнни отлично знал, что на самом деле ребята вовсе не братья друг другу, а и отцы, и матери у них разные, да вот даже двойным или тройным родством те не связаны между собою, и братство может меж ними водиться разве что названое, но напоминать о том вовсе не собирался, ищите дурня!

– Погоди, – оборвал Ночка Лиса. – Кажется, он что-то ещё знает, про то, куда мы собираемся… так?

– Ну, я слышал краем уха, про Дедову Гору, – Хэнни замялся. – Я не подслушивал, честно! Так случайно получилось! Отец за водой послал, я мимо проходил, а вы говорили про гору, и про солнце, и…

– Ясно, – вздохнул Ночка. – Все слышал, получается. Ну что же теперь? Растреплешь?

– Да никогда!

– Поклянись! – набычился Лис.

– Клянусь… никому! А… возьмите меня с собой? Пожалуйста, я… я умею по скальным уступам лазать, правда! Меня отец брал на ловлю, я много чего умею! Прошу, я…

– Ладно, – Ночка разом прервал горячую речь. – Если умеешь, то идём. Только не смей ныть!

– Когда это я ныл? – оскорблено засопел Хэнни, тут же теряя просительный тон, точно капли воды из несомкнутой пригоршни.

Братья были вынуждены согласиться. Хотя Хэнни был немного слабее своих сверстников, да и сложением похлипче, чем оба брата – всё-таки крови элро в мальчишке сокольничего не водилось, отец его был родом с Волчьего фьорда, а мать из долины вниз, к реке Брамрэ сбегающей – нытиком и рохлей его бы никто не назвал.

– И оттого пошли они втроём – Ночка, старший, и Лис, младший, а с ним третий, средний, по рождению из рода людей, по имени Ветерок – за то, что умеет бесшумно ходить, так его прозвали друзья. Взяли с собой котомку – положили хлеба да оленины, да пастилы-лепешки из яблок да черники, да орехов полные карманы набили. Воды запасли, верёвку, топорик взяли – вот так снарядились братья!

– Ловко мы снарядились, хоть сейчас выходи! А это чего? – пока Ночка придирчиво рылся в своей и братней котомке с припасами, проверяя, все ли нужное взяли, тот успел выложить перед ним что-то округлое, завернуться в тряпицу.

– Горный фонарь, – с нескрываемой гордостью выдал Лис.

– Где взял? – удивился Ночка. Что это такое, он знал. Камень, днем копящий свет, а ночью его отдающий – приторочишь такой к поясу и горя в долгом пути не знай, а коли в шахту идти или в пещеру нужно, днем на свету подержи, и потом иди, на полсуток хватит, не меньше, а как не нужен станет, в карман прячь без страха. – И зачем?

– Пригодится, – туманно ответил Лис. – А взял… у брата одолжил, у Лайдэха.

– А он знает? – сомнением уточнил Ночка.

– Да!

– Точно?

– Ну… почти. Я сказал, что посмотрю и обратно положу, – Лис ухмыльнулся. – Я же не сказал, когда положу!

– А зачем фонарь? Мы же не собираемся там, как горные козлы, ночевать, а? – Ветерок задумчиво поскреб макушку. – Вы же говорили – на закате домой вернемся!

– Даже если не собираемся, пригодится! Вдруг стемнеет рано, до дому идти, не спотыкаясь, всяко приятнее!

– Это да, – Ночка согласился. – Но до следующего утра там время коротать точно но станем, ведь и попасть может, если задержится дольше, чем до заката…

– А в темноте по горе идти нельзя, значит, пойдем быстро, чтоб до заката обернуться!

– Пойдем, – подытожил Ночка.

И они отправились.

Путь не так далеко был, а долгонек вышел, это снизу, когда смотришь, кажется – до вершины той рукой подать, раз и там уже, а как ближе подберешься…

– Ууууу, ну и как мы теперь туда попадём? Ночка, точно ни с какой другой стороны гору эту вашу не видать?

– Точно! Что не так?

– Скажи, вот только правду – зачем она тебе далась?

– Надо так! Приснилась она мне – что надо, непременно надо на нее посмотреть. Иначе солнца не увидим до следующего сезона нисколько. А я так не хочу. Я… деда попросить хочу. Мысленно хотя бы. Он же далеко, но с ним сам Лорахо Небесное Копье говорит! Может, получится что.

– Может… но как же тяжко лезть! Снизу смотришь – кажется, ерунда, а тут карнизы выше моего роста! Это пока что просто идти можно, – Хэнни, пыхтя, перелезал через камни, поросшие цветным лишайником, балансируя, взбегал по узкой тропке или топал по заросшим выцветшей травой проплешинам сероватой земли – вслед за юными братьями-лордами. Не отставал, но видел – у него-то силенок куда как поменьше, чем у Лиса или Ночки!

– Тоже мне, говорил, умеешь высоко лазать, – бурчит Лис.

– У отца такие штуки были, из копыт козьих, – пригорюнился Ветерок-Хэнни. – На обувь надевались. Он меня к гнезду подсылал с ними всегда лезть, если надо был орлят кому достать, а просто так туда не попадешь, да и то всего раза три он мне такое дело доверил, чаще с Делганом, что постарше меня на пару зим, ходил…

– Ну а так мы чего, глупее, что ли? – усмехнулся Лис, полностью оправдывая длинной лукавой улыбкой свое прозвание.

И со словами этими вытряс из мешка, кроме мотка веревки, указанные копыта – аккуратно срезанные, некогда принадлежавшие горным козам, окованные для прочности медью, с удобными ремешками, чтобы к носку обуви приторочить надежно. В этот раз спрашивать, где ушлый друг и брат добыл их, Ночка не стал. Уж если горный фонарь, камень рудничный добыл – что удивляться «цепкам», так их, эти штуки, называли – мог и сильно заранее в дедовой усадьбе у кого-нибудь из мальчишек выменять, на красивую пряжку или нож. Ведь о том, чтоб замковую скалу-опору покорить, они и правда давно думали. Почему так неудержимо потянуло сейчас, по нескончаемой влажной мороси лезть, никто из ребят объяснить внятнее, чем Ночка про свой сон сказал, не мог. Но, тем не менее, отступать они не собирались – уже из чистого упрямства.

Надели их, правда, мальчики только когда совсем уже тяжело стало пальцами и носками сапог находить опору, даже с помощью веревки, затянутой на уступе повыше.

Но это случилось не то, что бы так уж скоро – и пройти много успели, и утомиться, и отдохнуть, и перекусить. Заодно и убедились, что все же Ночка был прав – дождливое марево лежало низко, чем выше они поднимались, тем реже и реже становилась водяная пыль в воздухе, камни под ногами делались суше, а на очередном повороте увидели они, что в самом деле вершины далеких ещё пока уступов красит бледноватое золото осеннего солнца.

Чем выше ребята взбирались, тем больше разбирал их азарт – красив был вид, расстилавшийся затканным узорами, шелковой нитью браным пологом внизу, далеко видно было, с каждой преодоленной каменной «ступенькою» все дальше – вон уже и Дедова Гора показалась, залитая солнцем макушка! Только-только обозначилась, но Ночка уверенно заявил – именно она это, ни какая другая!

– Во-он туда нам надо, – Ночка показал вверх, на широкий карниз над их головами. – Оттуда вид будет какой надо! Почти пришли!

Ну, сказано – сделано! Подобраны поудобнее котомки за плечи, проверены ремешки «цепок» – взмывает веревка вверх, цепляя каменный выступ – чтобы было за что держаться.

– Я… дух малость переведу. За вами буду, – Ветерок и правда дышит, как гончий пес, шумно втягивая воздух. – Идите, меня можно не ждать, я догоню скоро!

Не казалось ни одному из троих, что ещё один, небольшой рывок вверх может оказаться столь коварен, но порой самое простое дело оборачивается не так, как чаялось.

Ветерок не понял, как так получилось, и отчего соскользнул в сторону увенчанный острой «цепкой» носок сапога, но нога поехала вбок, не готовая принять на себя тяжесть тела, вывернулась неловко, застряв в трещине меж камней, и тихо, противно хрустнула, подворачиваясь наружу. От горячей боли в глазах аж искры заплясали, и Хэнни, попытавшись уцепиться за соседний камень ногой, упустил прочь из-под ладони верёвку и повис практически только на одних руках, да ещё вот чуть опираясь правой ногою на небольшой выступ. Левая нога нещадно болела и не слушалась, подламываясь при малейшей попытке опереться и на нее тоже.

На помощь он не позвал.

Подумал, глотая злые слезы боли – зачем я им?

Подумал – посмеются только.

Подумал – зря я вообще решил с чего-то, что такие, как они, на самом деле могут всерьез дружить со мною.

Одного не подумал – отчего такие мысли ему сейчас голову забили накрепко?

И того не смекнул, что думает о братьях непривычно зло и резко – так, как они сами повода в обхождении с ним не давали.

И уж подавно не заметил мальчик по прозванию Ветерок, что оскользнулась нога у него не на чем-то, а на странно уложенных камешках в маленькой, неприметной нише в каменном теле скалы.

Братья же тем временем уж и взобраться успели, и нарадоваться вдоволь, выбравшись на солнечный пятачок, оказавшийся у самой скальной стены отвесной, уходящей ввысь, и налюбоваться на гору – острая вершина, косые острые скулы выверенных уступов, залитые солнцем, гравюра на золотой бронзе, не гора! – а приятеля их всё ещё не было.

– Эй, а где Хэнни?

– За мной был!

– Внизу не остался, часом?

– Нет, сказал, пойдет следом, как я взберусь!

– Чего он там так долго?

– Э-эй, Хэ-энни!

– Эй, да где ты есть?

Заглянули вниз, да осмотрели со всех сторон – веревка висит, а самого парня нет как нет!

И пока не донеслось тихое «здесь я», не догадались братья чуть сбоку выглянуть из-за выступа. Тогда-то и увидели, что висит их приятель на уже побелевших от напряжения пальцах на небольшом карнизе, а верёвку болтает ветром чуть в стороне.

– Ты чего там? Хватай верёвку, мы тебя вытянем!

– Не могу. Если я руку отпущу, то свалюсь. У меня вторая нога… не держит, короче, вывернул я ее.

– Руку давай! – Лис опасно свесился вниз, мало что не нырнув с карниза сам, только братней рукою за пояс будучи схвачен, участи этой избежал.

– Не дотянусь я, – Ветерок поднял голову, и братья увидели, что лицо у того залито слезами и перекошено страхом.

– Сейчас, подожди! – Ночка вытянул прочь от края Лиса, обвязал веревкой камень покрупнее, прикрутил конец ее к своему поясу и велел:

– Ты держи верёвку, я сейчас к Хэнни спущусь, потом помогай, тяни нас обоих наверх – кто его там знает, руки поди уже тоже окоченеть успели, что и эту верёвку выпустит!

И с тем полез. Как приблизился к приятелю, протянул ему руку. Хэнни опасливо качнул головой – нет, мол. Оба свалимся не дай боги… Тогда Ночка стальной хваткой вцепился в запястье приятеля, рыкнул как-то совсем по-взрослому – чего удумал, дурак? А ну лезь давай! С тем дернул изо всех сил вверх, заставляя карабкаться вместе с ним на безопасный уступ выше, к Лису. Все, что Ночка думал про товарища, он решил высказать тому уже наверху.

Ветерок кулем рухнул на жухлую траву, хрипло вздохнул, судорожно, точно из-под воды вытянутый полуутопленник, и, захлебываясь солеными рыданиями, принялся размазывать грязными кулаками по щекам неудержимые слезы.

Ночка с удивлением несколько секунд созерцал это, а потом спросил:

– Хэнни, ты какого лешего молчал, а? Почему сразу, как оскользнулся, не позвал никого из нас?

– Не… не знаю… – морщась, Ветерок потирал вывернутую ногу и всхлипывал, то ли от пережитого страха, то ли от стыда.

– Если ты сейчас скажешь, что не пристало мужчине звать на помощь, или не пристало идти наперекор судьбе, если так решено было богами, я тебя поколочу, – предупредил Ночка, негодующе скривившись.

– Я… нет, не поэтому… или поэтому, не знаю. В общем, показалось мне, что, если сам я не смогу выбраться, вы меня вообще перестанете за нормального считать. Я и так всю дорогу через силу плетусь, явно мешаю и…

– Да тебе кто такое сказал? – изумился Лис.

– Я же виж…

– Видит он! Что ты там видишь?

– А разве нет? – Хэнни неподдельно изумился, а вместе с тем и обрадовался. Ему и в самом деле было тяжело поспевать за сильными, точно двужильными какими-то горскими подростками, ловкими, точно настоящие козы, хоть всю дорогу он старался не подавать в том виду.

– В общем… я хотел окликнуть. Но повисел пару вздохов – и подумал, что должен сам. А не смогу, так и поделом мне.

– Дурак! Я за тебя отвечаю! Ты с нами пошел, а старший тут я, – досадливо покачал головой Ночка. – И по зимам старший, и… вообще. Ты думал, что только потому, что ты нам не родня, мы тебя бросили бы? Что я потом твоему отцу ответил бы?

– Нуууу… я не только не родня, я слуга, а вы…

– Как есть дурак, – фыркнул сын лорда. – Ни один командир своих не бросает! Так отец говорит. А он, ну, в общем, знает он, про что говорит, вот. И уж чем-чем, а позором своему отцу я быть не желаю!

Хэнни молча потупился, засопел – совсем как в детстве, молчал-молчал, да потом заговорил – тихо-тихо, и при том пылая ушами, точно надрали ему их от сердца за какую беспримерную шалость.

И вот повинился Ветерок перед братьями – в том, что думал о них худое, что посчитал, что бросят те его, и заодно рассказал, почему не совладал с подъемом – как оскользнулся на стопкой сложенных камешках, будто чьею-то рукою они были выложены. Братья, ясное дело, не слишком тому поверили, но подивились изрядно – про камни, кем-то сложенные прихотливо. А что до мыслей злых да несправедливых, ничего Ночка не сказал, только глядел мрачно, а Лис, по его манере огнистой, ругаться принялся, да Ветерку уши оторвать грозился. Ночка их угомонил – велел если и драться, то как домой вернутся, а не на виду золотым медом солнечного света горы далекой – ради которой сюда и лезли.

«Ну как Лорахо-Защитника прогневим, а? Э-э, скажет – товарищи нашлись, в пути счеты сводят!»

«В пути счеты сводить вроде бы Зор-Охотник воспрещает», – неуверенно ответил Лис тогда, но Ночка ему лишь рукою махнул – то ли велика разница, чья из Сокрытых немилость слаще будет? От Зора-Лицо-Сокрывшего еще и страшнее даже, и прав в том брат старший был, ох прав… Но сказ не о том. Сказ такой – идти вниз нужно бы, да вот как? Ветерок-то на ногу ни ступить не может, ни опереться! Верно, сломал кость, а не просто из сустава вывернул, как поперву братья, да и сам он, понадеялись.

– И что ж делать-то?

– А вот что удумали братья – вспомнили, как рассказывали старшие, про пса охотничьего отцовского, коий умудрился от оленя загнанного получить такой силы удар, что тот ему лапу сломал. И про то, как псу тому из толстой ветки на лапу шину сделали, чтоб срасталась правильно, и не тревожила, пока не зарастет. И решили, что можно сделать пока так же – до дому чтоб хоть добраться.

И пока Лис добрался до кустарника на склоне, нарезал крепких веток да братья товарищу поврежденную ногу крепко обвязали, приложив тех веток, да пока тот винился, не заметили они, как солнце, золотившее уступы выше, да Дед-Гору далекую, меркнуть стало – но не оттого, что тучи набежали, а оттого, что само золотое яблоко солнечное вниз по склону дня скатилось, в облачную пелену внизу нырнуло, да за горизонтом пропасть вознамерилось.

– Ну что, видать, все-таки пригодится фонарь-то, – заметил Лис, вперив пытливый взгляд в горизонт.

– Угу. Только идти в темноте мы все равно не сможем, – Ночка покачал головой. – У Хэнни нога сломана или вывернута, а если мы так вот спускаться начнем, да по темноте, то и не только у него будет такая беда. А то и вовсе улетим вниз, поминай как звали! Не-ет, тут надо переждать, до завтрашнего рассвета.

Мальчики и остались ночевать на горе – и верно, больше всего тревожила их не сама ночь грядущая, а то, как на следующий день объясняться со старшими станут, почему, никого не предупредив, удрать посмели.

Ну, делать нечего – принялись устраиваться. Худосочные ветки старого кустарника, наломанные братьями, вряд ли смогли бы обогреть мальчиков в ненастную осеннюю ночь – но тут выяснилось, что Хэнни, а с ним и Лис, на диво прозорливо запаслись сухим торфом с собой – немного, но тепло поддержать можно будет. Да и ночь – она вовсе не собиралась быть такой уж и ненастной. В сизой, быстро наливающейся вечерней синью вышине были видны длинные прорехи средь облачной ваты, и в них заглядывали крупные по-осеннему звезды.

– Ох нам и попадет, – в который раз вздыхал Ночка.

Лис же только ободряюще улыбался – мол, впервой, что ли!

А Ветерок виновато тупил взор – после отповеди старшего из братьев он перестал вроде бы держаться, точно дичок, сжавшись опасливо, но все еще стыдился – то ли неведомо отчего нахлынувшей озлобленности своей, короткой и глупой, и пуще того стыдной, что вовсе без причины пришедшей, то ли – что так глупо свернул ногу и теперь сидит обузой, пусть и никто и не собирался им пренебрегать и бросать, как боги вывезут. Вот это-то то, что бросать не стали, было и лестно, и стыдно – и оттого грело изнутри и при том жаром досады жгло уши – то хоть добро, что они у него формы не самой заметной, особенно под волосами по плечи. «Ну хоть в чем-то радость не быть элро», – не к месту думалось Хэнни. У тех, знамо дело, самые кончики ушей заострены – не сильно, но из-под прядей виднеются. Радость, прямо скажем, была невеликая – да и от не самого великого ума.

Да еще понимание – живой! – перебивало в Хэнни досаду на самого себя.

Да товарищами честными окружен, и заботы те о нем не меньше, чем друг о друге при случае, высказывают. А живым, знамо дело, быть хорошо – ух хоро-шооо… так, засыпая под плащом, укутавшись с головою, думал Хэнни-Ветерок. Все лучше, чем под обрывом, изломанным, точно ветром вывернутое деревце без корней, лежать. Живым – славно и добро… хо-ро-шо.

Так уснули все трое – тлели комья торфа, и три сжавшихся под плащами фигурки вокруг, точно каменные карлики – те, говорят, из камней вышли, вот и мальчишки, по уши в плащах, тремя валунами смотрелись. Спали сидя – чтоб каменистой земле не отдавать ни крохи тепла, да и при случае чтоб – не ровен час, горная рысь выметнется откуда! – вскочить сию же секунду.

И не сказать, что спалось им сладко – или хотя бы достаточно крепко. Ойхэ-Ночка каждые три лучины, верно, вздрагивал, поднимал голову – и тянулся к кинжальной рукояти: казалось ему, что скребется-царапается кто-то по камням, подкрадывается, дышит с присвистыванием в ночной темноте. Не разобрать, кто – зверь ли, костерка горящего не убоявшийся, или лихая ночница, или всамделишный зловредный каменный карлик? Едва касались пальцы Ночки холодного металла – стихало шкрябанье и сопение. Несколько раз Ночка подновлял костер, проснувшись так вот – да бормотал обережные слова, которым отец научил в свое время, и, снова опустив голову, засыпал. Некрепко спал брат его, Лис-Эннес – вполглаза, как дремлет дикий зверь, и не выпускал из ладони рукояти топорика, сунутого под согнутый локоть, поближе к себе.

Беспокойно ворочался и вздрагивал, точно от лихорадки, и Хэнни, единственный, кто все же прикорнул на бок, а, неловко повернувшись да задев больную ногу, так и стонать принимался. Или то снилось ему что нехорошее? Может, и так.

По утру оказалось – да, снилось. Но повезло – ночь выдалась без беды какой явной, да показалась – коротка. Только моргнул – а вон, уже сереет в окоеме. Рассвет близится – продирается через облака-пену золотой солнечный шар.

– Снилось мне, – говорил по утру Ветерок. – Что крадется к нам сюда страшная ведьма, седая, всклокоченная, зубы что гвозди ржавые, когти скрюченные хуже орлиных, скребут камни, царапают, камни крошат! И хочет та ведьма меня утащить, ругается ведьма – зачем ты, говорит, мою ловушку сломал, я ее не для того сложила, в таком месте, где живущие с горячей красной кровью в жилах, с железом острым на поясе не шастают, где и звери-то редко пробегают. А ты пришел, говорит, с одного пинка разломал все, теперь тяжелые одеяла сырых туманов, что ткала я столько времени, уползут себе за дальние горные гряды, высеются все гнилые дожди, что запасала я с таким тщанием, и снова ненавистное солнце станет греть землю, будут радоваться живущие, тьфу, мерзость, гадость! Утащила бы, сожрала бы, кости разметала, из головы твоей бестолковой плошку для светильника сделала, а из кости ноги твоей – дудку, чтоб заклинания выплетать, такие же, каким ты помешать удумал, щенок безмозглый! Утащила бы! Уууу! – и со словами теми примеривалась щипать за пятки, и тянула когтищи свои, и сопела премерзко в предвкушении!

– Уууух, страсть какая! Неужто и правда унесла бы?

– Унесла бы, а что! Да не смогла, и вот слушай, сынок, почему… О том же и Лис спросил – как так вышло?

– А не утащила чего? – Лис насмешливо сверкнул глазами. – Отпинался так ловко? Или нарочно придумал сейчас, чтоб не ругались, оттого что ворочанье твое да пыхтение спать мешало?

– Нет, – Хэнни насупился. – Ведьма сказала: не утащила, оттого что железный волчонок бдит, руку с холодного железа не снимает, слышит ее, заколоть грозится, под рукою его острая сталь, что разрежет даже каменные жилы кривых карликов, и что дальше, в круг света, руки своей протянуть она не посмеет, ибо тогда волчонок, сын волка могучего, увидит ее. И тогда несдобровать ей, но только если откачусь я ближе к ней, в тень ногу высуну или руку – тут же утащит! Ойхэ… это она про тебя говорила. Ты что, в самом деле… можешь?

– Не знаю, – буркнул Ойхэ. – Тебе ж приснилось!

– Но ведь кинжал ты, в самом деле, поминутно достать приноравливался, – заметил вдруг Эннес по прозванию Лис. – Я тоже просыпался, видел, как ты костер поправляешь да, просыпаясь, рукоять оглаживаешь. И сам спал скверно, да, потому слышал возню Хэнни да сопение какое-то еще…

– И скрежет по камням. Как когтями, – хором закончили уже братья, переглянулись, да и смекнули, что не сон их приятелю то был, ох и не сон!

Тут-то вскочили оба, да давай смотреть – и правда, с краю, где Хэнни лежал, все изрыто, точно гигантский крот по земле своими кривыми когтями возил, и камни исскреблены, и земля!

– Так что там про одеяла сырых туманов да дожди гнилые ведьма говорила? – каким-то точно подсевшим голосом, поинтересовался Ойхэ. – Что ты ее волшбу разрушил?

– Ну… да. Получается, погода эта – ее рук дело была?

– Получается, так!

– А волшбу-то, волшбу я ей как поломать смог?

– Ну, та же сказала – с одного пинка! Там, в уступе, с которого у тебя нога сорвалась, камешки пирамидкой сложены были. Поди, ты их сбил невзначай!

– Оттого и нога сорвалась, что в злое колдовство угодила, – протянул Лис понимающе. – Хэнни, да ты не растяпа, а герой!

– А давайте остатки доломаем! – вдруг предложил Ойхэ. – Лис, тащи веревку!

Так братья и сделали – Ночка на веревке спустился снова с уступа, да кинжалом выгреб из маленькой ниши в камне все, что туда натаскала зловредная карга – камешки, да соломенные вязки, по кругу скрученные, да птичьи косточки – все это под камешками оказалось припрятано. Улетели вниз части чародейской ловушки – а Ойхэ, поднявшись снова к друзьям, долго тер кинжал о сырую землю, да в пепле прогоревшего костра купал, да над запаленной лучиною проносил, как Лис посоветовал.

Ну а после и собрались братья, да потихоньку двинулись прочь, приятеля своего, Хэнни, поддерживая, да ступать помогая. А там, пока пробирались медленно меж камней, и день в полную силу заиграл, и стало ясно – в самом деле гнилая сырость схлынула, за ночь небо очистилось, и с каждым мигом все светлее и ярче делается вокруг. До дома добрались – солнцем двор залит, стены белизною сияют, и белизною же снежной отражается свет от шкуры коня дивной красоты, что прежде никто из мальчиков на дворе не видывал.

Старшие, верно, ребят искать собирались уже – вон, коней снаряжают.

«Ой нам попаде-еет!» – подумал каждый из мальчиков.

Вышел вперед перед всеми тот, кто белого коня в поводу держал – и показалось Ойхэ, что страшные сказки все, прежде слышанные – о тех, кто в ведьмины земли забредает и возвращается только через долгие сотни годов земных – правда самая настоящая.

Гулко стукнуло в груди мальчишечье сердце, помертвело на миг, сбилось – аж дыхание перехватило.

Шел навстречу мальчикам отец Ойхэ – только на многие века постаревший. Лицо исчерчено ветрами пролетевших лет, волосы сединою серебряной пробиты – серебра больше, чем черноты ночной прежней, да и статью хоть и крепок, а прежней ловкости и легкости не стало уже в поступи, хромотою застарелой подкошена она.

И только подумал Ойхэнн, что готов он вот-вот зареветь от ужаса – ночную храбрость и силу точно ветром выдуло, как подумал мальчик, что пропустил все годы жизни своей, и что родители почитали его мертвым, а друзья и сверстники, а пуще того сверстницы уж давно ушли по дороге жизни вперед и на него, мальчишку мелкого, не оглянутся даже – как произнес подошедший ближе мужчина с лицом отца, разменявшего не одну сотню земных оборотов:

– Ну здравствуй, внук.

– Де… деда? – только и пролепетал Ойхэ. – Ааа…

– А мы за солнцем ходили! – вдруг нахально влез Эннес. – Вот, привели!

– И ведьму победили, – тихонечко добавил Хэнни, что стоял подле, на плечо Лиса опираясь.

Друзьям невдомек было, что Ойхэнн вообразить успел столько ужасов уже – вот как над домом их пролетела сотня сотен зим, например.

– Вот я вам покажу, любая ведьма нянькой родной покажется, – грозно прозвучало над головами – и, повернув голову, Ойхэнн увидел уже на самом деле своего отца. – Матери чуть седыми от тревоги не сделались, вас дожидаючись!

– Пап… прости. Не говори так, пожалуйста, – Ойхэ, низко склонив голову, понурился. – Я уже и правда подумать успел, что…

Когда сказал мальчик, что посчитал, будто вернулись домой они вовсе не на следующее утро, а через многие годы, то взрослые хохотали так, что камни в замковой кладке дрожали.

И даже наказывать столь сурово, как собирались, мальчиков не стали – не больше, чем за стащенную без спросу колбасу из кладовки, то есть задали дел полезных на конюшне, да прощения за проступок – без спросу у взрослых уход надолго из дому – у матерей просить велели слезно.

А что до ведьмы и солнца – то все правдой оказалось.

Старый Сэйхэнн, дед Ночки-Ойхэ, подтвердил – и долго потом всех троих крутил-вертел, да охранными курениями окуривал, да молитвы Лорахо-Заступнику возносил – угомонился только, когда сам сковал обереги мальчишкам новые и надел на всех троих.

И за тем дед, оказывается, и приехал – понял уже, что погода дрянная не просто так стоит, хотел предлагать по горам отрядить мужчин на поиски чародейской закладки – а тут вон как вышло, мальчишки лихие все провернули.

– Мой внук! – посмеиваясь, говорил Старый Сэйхэнн. – Не зря ведьма железным волчонком повеличала!

– А ведьму ту, сказывают, после сам Лорахо, вняв молитвам и прошениям следующего за ним Сэйхэнна, молнией прибил золотою, и не стала она больше творить злочинств на горной земле, нашей земле!

– А что же Ночка, Лис и Ветерок?

– А они, сынок, крепкими друзьями росли – Ночка под стать отцу и деду, героем вырос, своей земле охрана и заступник, умом и ловкостью славен был. Лис – тот пол-мира объездил, славы целый ворох домой привез, на сестре побратима женился, и тем род крепче стал, слились две славные семьи в одну, как срастаются могучие дубовые стволы, прижавшись тесно корою друг к другу.

Ветерок же, став добрым воином, судьбу свою нашел в краю Нордгард, откуда мать его родом была26 – но то другая сказка, совсем другая… спи, сынок. Завтра будет темный вечер – тогда ее тебе скажу, а сейчас спи – пусть снится тебе белогривый конь, несущий солнечного всадника, волею Заступника, как плащом, укрытого – таким сделался Ночка, когда взрослым стал. И ты расти таким, отцу на гордость, мне на радость.