Дорога была широкая, ровная, сухая, и от того белесо-желтоватая, с редкими пучками жухлой травы то там, то сям. Дождей давненько уже не случалось, поэтому идти было бы удобно и хорошо, но одинокий путник, маячащий в жарком мареве летнего воздуха прямо посреди такого отличного тракта, большим энтузиазмом и бодростью не отличался.

Его звали Донни из Бо, зим ему было около двадцати – точнее, двадцать одна. Роста он был чуть выше среднего, сложения – не то чтобы особенно крепкого, но с успехом компенсированного умением и любовью хорошо перекусить и всласть поваляться в тени в саду, покуда братья торопятся в поле, раз световой день еще долог.

Одет Донни тоже был ничем непримечательным образом – холщовые крепкие штаны, крашеные вайдой, ношеные, но еще вполне дюжие башмаки, довольно ладно скроенная рубаха, пусть из небеленого льна, да потертая жилетка коричневой замши. На котомке, висящей через плечо, болтался свернутый коричневый же плащ – сейчас для плаща было очевидно слишком жарко.

Обычный, прямо скажем, деревенский парень был этот Донни из Бо, таких в любом селе парочка да найдется.

Необычным было только выражение полноватого лица – кисло-мрачное.

Парень уныло брел по утоптанной, пыльной земле, то и дело обтирая покрывающееся испариной лицо рукавом.

Рыжая пыль оседала на башмаках и штанах, как мука.

Было жарко.

Хотелось есть, но запасов в котомке оставалось не слишком много, а день еще не перевалил за середину.

Тощий кошель печально звякал на боку, напоминая своему хозяину, что стоило бы уже в следующем селе поискать подработки.

Особенно ленивым Донни в общем-то не был, но…

Все-таки хотелось сперва уйти подальше от прежнего места работы.

«И уберешься, забыв об оплате своей работы с начала лета».

Выгнали его именно с этой фразой.

Это ж надо было так попасть впросак!

Сперва Донни горячо благодарил богов, что ему вообще позволили убраться, не попадаясь на глаза хозяину. А ведь предупреждали – работать на элро хоть и выгодно чрезвычайно, зато за проступки спрашивать станут круто.

Потерянного места работы – прибыльного для наемного батрака вроде Донни, как никакое другое – было жаль. Но своей головы было еще боле жаль – вот и пошел месить пылищу на пустой дороге.

Время для наема в работники было не самое удачное.

Макушка лета только-только перевалила – самая горячая пора сельских работ начала лета притухла, а до сбора урожая была еще не одна дюжина дней. Скотину пасти по дальним лугам – так верно, все, кому работники были нужны, озаботились заранее. Если только свезет, да какой скряга-богатый поселянин вдруг решит, что маловато у него работников все же, чтоб уследить за всем… Или попадется недавно ставшее свободным по чьей-то растяпистости место.

Вот же леший, а!

Донни было жаль денег – даже не смотря на то, что, получив их, он точно столько же, сколько недополучил, прокутил бы в первую же седмицу. Ему было жаль себя – месить пыль по немилосердной жаре хотелось все меньше. Ему было досадно – в прежнем месте расхаживал гоголем, ел славно, от работы не надрывался, да еще полагал себя важной птицей, в таком важном дворе дрова колоть-то! Да и девчонки-работницы были славные там… эх!

Некстати вспомнилась ворчливая бабка, охаживавшая иногда Донни мокрым полотенцем в сердцах и приговаривавшая при том – сгубит тебя, мол, именно то, что до девиц больно лаком.

Как в воду глядела старая, а!

Вспомнив о доме и старой бабке, вечно ворчащей с печи, о мал-мала меньше братьев да сестер, о хмуром неразговорчивом отце да тихой, что мышь под веником, матери, Донни прибавил шагу. Возвращаться в свою родную деревеньку под названием Бо он не имел ни малейшего желания.

«Интересно, чего это только все превозносят красоту всяческих странствий! Нет, я, конечно, понимаю – скажем, по морю плыть, чудищ из морской пучины гарпуном сшибать, или на огроменной птице по небу рассекать… Вот там дааа! Пыль месить же… эх, да пусть даже и по земле, верю, тоже интересно – когда ты сам в дорогой одеже, да на коне! На высоченном, крепком, с черной шкурой блестящей… нет, лучше на белом с серой гривой! Как кобыла Бъероа из княжьей конюшни, вот красота-то где! А то черный жеребец Эну, тот, на котором младший хозяин разъезжает, злой, как болотный дед в полнолунную ночь! Да, лучше коня послушного, точно… и меч еще – чтоб с рубином в перекрестье…!»

Донни мечтательно представил самого себя в виде такого вот героя – не заметил, как запнулся о торчащий наполовину из земли булыжник, да едва не пропахал носом пыльную, сбитую до каменистой плотности почву.

– От же-ее! Чтоб тебя! Лешакам за шиворот камень этот!

Ругаясь, Донни поднялся на ноги, принялся яростно отряхиваться, потом в сердцах пнул с размаху злополучный булыжник.

Взвыл еще громче – камень сидел в земле крепко, и парень только ногу отбил.

Пока Донни прыгал на одной ноге, ругаясь так, что бабка ему не только полотенцем, а и скалкой бы добавила, в устах близ дороги вкрадчиво зашуршало, потом послышался сдавленный ехидный смешок, скрипучий и неприятный, а следом – такой же скрежещущий, как несмазанные петли, голос:

– Эхехехехехе! Вот растяпа так растяпа!

– Э? Кто тут? – отвлекся сразу же от болящей ноги и булыжника Донни

– Да я тут, мил-друг! Головешку-то свою беспутную повороти! – и с этими словами из-за спины Донни – тот готов был поклясться, никого еще миг назад там не было, да и вообще он не первый час как идет один по этой дороге – вынырнул какой-то диковинный человек.

Человек был едва по пояс самому Донни, правда, шляпу носил такую, что она заостренным концом высокой тульи вполне могла достать парню и до плеча, одет же он был в коричневое и серое, подпоясан причудливым пестрым кушаком с кистями, обут в огромные башмаки. Человек был коротко стрижен, хотя практически не чесан, безбород и вдобавок постоянно кривлялся, строя такие рожи, что Донни только оторопело похлопал глазами. Лицо у встречного-поперечного оказалось наиудивительнейшее и для рож этих самое подходящее – коричневое да сморщенное, что яблоко печеное, на диво выразительное, подвижное, снабженное кривым длинным носом и наихитрейшими раскосыми глазами – пронзительной льдистой голубизны, как ни странно.

– Чаво уставился, мил-друг?

– Дааа… так. Ничего. Я просто один шел, а тут…

– Один он шел, ну вы посмотрите! Откудова шел, а?

– Оттуда, – Донни махнул рукой назад, все больше удивляясь встреченному существу.

– Ааа, из замка выперли, ясно! – незнакомец каркающе рассмеялся.

– И ничего не выперли! – заупрямился Донни.

– Ворюга поди?

– Ни разу! – Донни возмущенно подпрыгнул на месте. – Не смей меня оскорблять, путник, или…

– Чаво или-то? Ну может, и не ворюга… а все равно не за доброе дело выпнули!

Донни пожал плечами да пошел дальше. Карлик, смешно подпрыгивая на каждом третьем шаге – он был еще и хром – пошлепал следом. Отставать или сворачивать он и не думал.

Иногда неожиданный попутчик пытался заговорить с ним, но парень только отмалчивался. Настроение еще больше ухудшалось.

Мало что без денег, без работы да без какой-то внятной определенности на грядущий день – повезет ли в приближающемся поселении, или дальше идти, неведомо сколько? – так еще и этот навязался!

Тип в коричнево-сером был Донни откровенно неприятен.

Когда в очередной раз карлик попробовал завести разговор – кажется, о женских прелестях да приключениях любовных, парень не вытерпел:

– Слушай, незнакомец… – начал было Донни, но тот его перебил:

– Слышь, парень, ну не хошь болтать, как хошь. Скажи-ка вот, а есть ли у тебя чего съестного? Жрать чего-то хочется, весь день иду-бреду впроголодь. А я тебе за то дудку подарю, во!

Карлик показал вынутую из-за пазухи тонкую металлическую дудочку.

– Не. Не хочу я твою дудку. Да и поесть у меня ничего нету.

Вот бы поскорее от этого типа отделаться!

«Чего врешь, краюха-то еще есть!» – каркнуло где-то прямо в голове. Донни потряс головой.

– Ну, как знаешь, – задумчиво протянул карлик, спрятал флейту и, внезапно вытянув руку вверх, завопил:

– Смотри!!!

Донни поднял голову – но ничего, кроме парящего уже не первый час над лугами орла, не увидел.

Когда он снова взглянул вниз, карлика рядом уже не было.

Зато над дорогой разносился противный смешок и скрежещущий голос добавил:

– А у хозяина черного Эну, кстати, рубинов али каких еще каменьев дорогих в отделке клинка отродясь не бывало, а все равно и товарищи им горды безмерно, и, помимо прочего, девы, равно как и жены прелестные, его ого-го как любят! Не то, что некоторых, эхехехе!

Донни в сердцах сплюнул в дорожную пыль:

– Вот же… ночницы знают что такое!

Оставалось только поудобнее перехватить котомку да прибавить шагу. Деревня с названием Старый Арвэс приближалась – именно туда Донни и держал путь.

«Авось не под открытым небом сегодня ночевать придется!»

Старый Арвэс – в отличие от просто Арвэса – был большой деревней, богатой.

Сперва Донни пришлось миновать обширные поля, перейти по шаткому мостику неглубокую речку и пересечь луг.

На лугу-то, за речкой, он повстречал первого из местных жителей – и решил заговорить, разузнать, что да как.

Арвэсец – ну а кем еще может быть босоногий парень в домашней рубахе? – бродил себе по лугу, задумчиво-медленно ступая по непримятой траве, запрокинув голову в небо и раскинув руки в стороны.

Он был явно очень юн – худые руки с костлявыми запястьями, хлипкий стан, небольшой рост… Издалека Донни даже подумал было, что это девчонка – у паренька были длинные, сильно спутанные волосы цвета спелой пшеницы и неуверенная походка. А надетая на юного арвэсца рубаха оказалась столь велика, что туда можно было бы впихнуть еще парочку таких вот ребят. Но нет – как следует присмотревшись, Донни таки рассмотрел, что это паренек. Хрупкий, изящный, что тонкая свечка.

«Уж не полукровка ли?» – неприязненно сперва подумал Донни, имея ввиду примесь крови элро, но потом сам себе мысленно постучал по лбу – отчего тогда белобрысый-то, что поле пшеничное? Это если мамка с западным побережником согрешила, а тут, у них-то, откуда западные возьмутся? У них тут властвует «горная кровь», и любое прежнее наследие вытравит ночная темнота волос и белизна лица, если кто-то из местных элро одарит вниманием поселянку человеческого рода, это всем известно!

Постановив таким образом для себя, что местный никак не может иметь в родне элро, и тем самым проникнувшись симпатией к гуляющему мечтателю, Донни его окликнул:

– Послушай, уважаемый! Ты же из Большого Арвэса, я все верно понял?

Гуляющий по лугам вздрогнул от неожиданности, резко повернулся, едва не присев по-заячьи, но, увидев Донни, расслабился и неуверенно улыбнулся:

– Да, путник, все так!

– Мне бы хотелось кое-чего расспросить у тебя, могу я занять твое время ненадолго, а?

– Ну… пожалуй, да. Меня Ларни зовут!

С этими словами паренек двинулся навстречу путнику, наступил на какую-то колючку, поморщился, нашарил в траве расхлябанные низкие сапожки, натянул их и снова пошел навстречу – не намного увереннее, чем до этого, если честно – точно боясь подвернуть ногу или оступиться.

Наконец они поравнялись. Парень из Бо приветливо кивнул:

– А меня Донни! Я издалека иду, работу ищу вот. Не знаешь ли, требуется у вас в деревне кому работник?

Ларни нахмурил по-девичьи гладкий лоб, задумчиво пошевелил губами и наконец изрек:

– Нам вообще-то, кажется самим требуется… Сэнди-дровосек через три дня расчет у тетки берет, а она еще никого на его место не подыскала. Это, конечно, не я решаю – но тетка, я думаю, охотно с тобой об этом поговорит!

– Какая удача! – обрадовался Донни. – Проводишь?

– Разумеется, – светло улыбнулся Ларни.

Донни еще внимательнее вгляделся, и понял, что и с возрастом паренька он ошибся – Ларни было не меньше, чем самому Донни, хотя с первого взгляда – ну не больше пятнадцати зим же!

Но это с первого – когда видишь сразу безвольно-мягкий подбородок, пухлые губы, наивные, какие-то косульи глаза (карие! при пшеничных волосах!) да костлявые плечи. А вот царапины на щеке от не слишком аккуратного бритья, вполне себе взрослые складки у губ, излишне для подростка жилистые пальцы да грубые волоски на предплечьях говорили уже об обратном. Донни понял, что сейчас лопнет от любопытства:

– Добрый господин, а по которой тебе зиме идет, прости за грубость?

– Двадцать третья минула дюжину дней назад, – спокойно ответил Ларни.

Донни чуть не поперхнулся таким откровением.

– Ты… приходишься родней кому-то из элро?

– Нет, что ты! Они же все черноволосые или рыжие! Так что нет… а жаль!

– Ничего себе жаль…

Ларни обиженно поджал губы, и Донни поспешил сменить тему:

– А чего ваш дровосек решил в середине лета уйти?

– У него сестра вот-вот родит, хочет поспеть к появлению племянника. А сам ты чего бродишь-ходишь среди сезона?

– Да так… с хозяином прежним характерами не притерлись. Сам расчет спросил да удачу пытать двинулся!

– А где прежде работал?

– Я из Бо сам. Там недалеко, на усадьбе одной…

– Бо! Это же там, совсем в горах, высоко! Здорово! А большая усадьба была?

– Большая!

– Знатные-то хозяева?

– Еще как!

– А Замок видел? – глаза у Ларни аж засверкали.

– Видел! – Донни внимание льстило, хотя разговор снова сворачивал на скользкую тропку.

– Ух тыыы! Здорово как! Вот бы посмотреть!

– Да чего там смотреть, – хмыкнул Донни.

– Ну так красиво же поди!

– Издалека – очень, – согласился Донни. – А вблизи… Ну камень да камень. Серый. Много. Двор, конечно, хорош, сады там, скамейки, всякое такое…

– Так ты в замке работал?!

– Нет, с дядькой как-то масло да молоко возил в замок, – быстренько открестился Донни, проклиная свою болтливость.

– Аааа, – разочарованно протянул Ларни. – Слушай, давай чу-уть помедленнее пойдем – а то я так быстро не успеваю!

Донни подметил, что парень начал чуть припадать то на одну, то на другую ногу.

«Тьфу ты… везет на хромых сегодня!» Ну, зато точно убедился – паренек этот не имеет отношения к элро никакого. Полукровки обычно отличались высоким ростом и телесной крепостью на зависть всем прочим. Вон как этот, что тянул на веревке упирающуюся козу – полудетское лицо юноши не старше четырнадцатой зимы, а высоченный, выше самого Донни, рыжий, как петушиное перо, и силища… козу он в конце концов просто поднял, перехватив одной рукой передние, а второй – задние ноги, и взвалив вредное животное себе на загривок.

Это они уже в сам Старый Арвэс вошли между делом. Деревня и в самом деле была богатая и большая – рассказы, что прежде слышал Донни, не соврали. Сам-то он в этих местах не бывал до этого времени.

– Вот тут мы и живем! – Это Ларни, наконец, остановился перед калиткой, ведущей в большой двор. За зарослями смородиновых и вишневых кустов виднелись стены приземистого, но очень большого и крепкого дома.

– Славное у вас хозяйство! – одобрил Донни, про себя подумав, что, глядишь, и оплату можно будет неплохую здесь получить.

– Тетушка Аймиле! – белобрысый паренек громко позвал куда-то в сад, нарочно хлопая калиткой погромче.

Из-за дома невнятно отозвались.

– Сейчас она придет. Ты не думай, тетя очень хорошая хозяйка, только поворчать любит, – почему-то Донни показалось, что его новый знакомец перед теткой своей откровенно робеет, хотя саму хозяйку дома он еще и не видел даже. Было что-то в интонации Ларни такое… как вот у его меньшого братика, спрашивающего «это почему?» когда мамка запрещала по деревьям лазить.

– А, вернулся, племянничек, – это как раз из-за дома наконец вышла – вернее, выкатилась – хозяйка. Это оказалась невысокая и кругленькая женщина с кудрявыми, отмеченными ранней сединой каштановыми волосами, проницательными темно-серыми глазами и широкой, искренней улыбкой, которая удивительно сочеталась с сердито сведенными бровями. Донни подумал, что тетке этой и впрямь палец в рот не клади, но вряд ли она способна долго на кого-то злиться.

– Кого это ты привел, а Ларни?

– Этот парень – его зовут Донни, он родом из Бо – спрашивал, не нужен ли нам работник.

– А! – теткино лицо просияло. – Нужен! Ишь ты, племянничек! И от тебя какой-никакой толк иногда бывает!

Ларни снова уже знакомым образом обиженно поджал губы, но возражать не посмел.

Донни же, наоборот, расслабился – тетка начинала ему почти нравиться. Обычно такие хозяйки и правда много ворчат и гоняют ленивых наймитов и домочадцев почем зря, но кормят много и вкусно, одевают своих работников как следует, и платят, пусть и не баснословно щедро, зато честно. А если уметь подлизываться как следует, то и ворчания за лень будет не больше, чем у других. Кажется, неплохой поворот!

Наскоро переговорив с «госпожой Аймиле», Донни окончательно развеселился – вопрос с работой и крышей над головой был решен.

Правда, тетка крайне строго предупредила насчет воровства любого вида («смотри у меня, если хоть плюшка лишняя пропадет!!»), но сам Донни особенно не переживал – все так говорят же. Тягой особой к воровству он не страдал, да и вообще, главное, не попадаться!

Еще Донни подумал, что неплохо бы подружиться все-таки с хозяйским племянником – в случае чего, поддержка от кого-то из хозяев дело хорошее!

Особенно он укрепился в желании завести приятельство с Ларни после того, как увидел теткиных сыновей-близнецов. Эти двое крупных, пусть и невысоких, молодых мужчин внушали Донни гораздо больший трепет, чем грозная тетка Аймиле. Впрочем, поглядев на то, как Диэни и Ални – так их звали – почтительно обходятся со своей матушкой, парень решил, что, пожалуй, слегка недооценил хозяйку.

Вообще, конечно, Донни жаловаться было бы на что-то стыдно – кроме того, что ему предложили ни чем таким особо от прежней не отличающуюся работу и охотно согласились на все его встречные условия касательно свободных дней и оплаты (Донни понимал, что среди сезона не только самому батраку сложно куда-то приткнуться, но и хозяевам найти свободные трудовые руки не легче), еще и сама тетка Аймиле, обрадованная тем, что Ларни «наконец-то сделал что полезное для дома», предложила Донни на сегодняшний вечер побыть не наемным работником, а гостем – и потому ужинать позвала вместе со всей остальной семьей, а не отправила к другим батракам за стол.

Здоровая миска каши с тмином, украшенной сверху доброй лужицей растаявшего масла, объемистая кружка простокваши да сытная, еще горячая лепешка, выпеченная с мелко изрубленными травами и золотистыми шкварками, порадовали перебивавшегося предыдущие несколько дней унылой сухомяткой Донни чрезвычайно. Не порадовали только разговоры – его снова расспрашивали о прежней жизни, и, стараясь произвести на тетку хорошее впечатление, Донни не заметил, как вновь сболтнул лишнего и получил уже вопрос в лоб:

– А чего из замка-то ушел? Выгнали поди?

Донни досадливо помянул про себя теткину прозорливость и собственное хвастовство – он сам не заметил, как хитрющая хозяйка исподволь вытянула из него достаточно всякого, чтобы теперь он смог спокойно отпереться, что, мол, вовсе и не в замке служил.

– Да так… – промямлил он невразумительно.

Не говорить же, в самом деле, что его выпихнула едва ли не пинком под зад сама хозяйка леди Мэльен Ардэйх!

Кому не ведомо то, что она ведьма самая настоящая? Что селяне побоятся проклятий, которых горная колдунья, будьте уверены, навесила на неугодного простака, сомневаться не приходилось. Донни и сам был деревенский. И да, он тоже опасался, что грозная Старшая его прокляла. Тьфу-тьфу, пока ничего с ним не случилось, но… Сказать же, что за то, что неуемен вниманием к девам, было еще более не с руки – ну а как у тетки еще и дочка имеется, или племянница? Мало ли, что сейчас за стол не пришла – может, при постороннем мужчине тут, именно в этой семье, не принято…? У некоторых людей, Донни знал, такое водилось в обычаях – кто не так давно с Краймора приехал сюда. Ларни и его тетка выглядели как раз именно крайморскими, а не местными. Сыновья-то теткины наоборот – но да она и сама обмолвилась – муж из местных, а сами – переехали не так давно.

– Воровал поди, – из угла, от печи, негромко раздался скрипучий голосок, пакостно захехекавший следом.

Донни так и обмер – этот голосок страх как напомнил ему утрешнего карлика!

– Это кто сказал? – насторожился Донни.

Ални пожал плечами:

– Не сказал, подумал. Я подумал – воровал поди. Ты, часом, не колдовством маешься, а?

– Нет! Какой с меня колдун, вы чего?!

– Да и верно, – тетка задумчиво посмотрела на Донни – тот поежился. Такой тяжелый пронзительный взгляд он до этого встречал только у госпожи горного замка. – Больно уж простак ты для колдовства.

Донни думал было обидеться на «простака», но решил не ухудшать ситуацию:

– И выгнали не за воровство вовсе! Просто… ну, не понравился я там.

– Тогда лентяй, ясно. Ну да посмотрим – как трудиться будешь, так и заплачу, – подытожила тетка. – А на счет воровства я предупредила!

Батрак хмуро кивнул.

На этом вроде бы и все, угомонились и расспросы, и предположения, и Донни был несказанно счастлив, что опасную и скользкую тему удалось оставить в стороне.

Окончательно свечерело, и добропорядочное семейство принялось укладываться на боковую.

Донни выделили одеяло и тюфяк в сарае, что его более чем устраивало – он и дома-то предпочитал так вот ночевать по лету, потому как от малышни в доме было слишком шумно. В этой семье маленьких детей не было, но да хозяева обычно летних работников в доме и не укладывают. Все складывалось славно и шло гладко – тут бы Донни и насторожиться, но больно уж он обрадовался, что все так хорошо обернулось.

Уснул он моментально – да только спалось ему не так сладко, как на то молодой батрак рассчитывал – поутру, продрав глаза от петушиного крика, почувствовал он себя мешком земляных яблок, который всю ночь пинали со всех сторон.

Подумав так, он мигом вспомнил и дурацкий сон, приснившийся ему – будто карлики, вроде того, что ему по дороге повстречался, превратили его в мяч, и играли им в хёрлинг до рассвета на ночном лугу – том самом, где он Ларни повстречал вчера. Кажется, давешний знакомец с большой дороги там тоже был.

Донни подумал, что надо было вздорному карлику отдать горбушку хлеба, даже если флейта ему была без надобности.

Пока, покряхтывая, парень выползал из сарая, да умывался у бочки с дождевой водой, выяснилось, что тетка Аймиле уже давно на ногах, как и ее сыновья.

Донни получил лепешку и кружку молока, ворох заданий на день и заодно ворчливое: «ладно, в первый день так и быть, не стали тебя поднимать – с дороги все же, но смотри мне, окажешься засоней – поднимать буду пинками, да и завтрака более не видать тебе тогда»

Парень торопливо сжевал лепешку, выхлебал молоко – и приступил к заданному делу. Ему не хотелось злить тетку – не смотря на всю ее ворчливость, она все-таки взяла его на работу, еда тут вкусная, лишние расспросы вчера довольно быстро сошли на нет…

Все-таки в глубине души опасался он злой недоли, что кааак привяжется за ним по слову чародейскому его прежней разгневанной госпожи!

«И чего такого, всего-то за руку взял, я ж понятия не имел, кто она такая!» – вновь подумал он. Угу, сказал ему какой-то его внутренний голос. За руку он взял. Женщину лорда. Скажи спасибо, что разрешили ноги унести! Донни фыркнул себе под нос и твердо пообещал выкинуть из головы произошедшее на почти самую Макушку Лета. За работой, надо сказать, не думать ни о чем таком было довольно просто – хозяйство тетки Аймиле и в самом деле было крепко и велико.

Пока сыновья работали на дальнем поле, а тетка – на огородике близ дома да на кухне, командуя приходящей работницей, такой же теткой средних лет, Донни таскал воду, задавал корма скотине в загонах (у тетки имелись какие-то особенно породистые свиньи, коих гонять в общее большое стадо, которое пасли подростки под холмом, за деревней, ей не хотелось) колол дрова, чинил забор за домом, отваживал чужих коз от теткиных кустов и подумывал уже, как бы так побыстрее со всем управиться да слинять к вечеру в село на гуляния – явно же местная молодежь соберется вечером поболтать, песен попеть, новостями обменяться!

Когда из-за дома выполз, потирая сонные глаза, Ларни, работник удивился немало.

– Я думал, ты на поле с кузенами ушел!

– Неее, у меня вчера ноги разнылись, я не дошел бы, а коли и дошел – то работника с меня толкового бы не вышло, – смущенно улыбнулся он. – Я тетке тут лучше помогу вон, потом буду башмаки чинить – это у меня хорошо выходит!

– Ааа, проснулся, – на голос племянника из кухонного окна высунулась тетка. – Вот же соня! Я кому говорила, нечего до полуночи свет жечь, над картинками своими и книжками сидеть! Утро какое сегодня было славное – а ты все проспал! Только жир да масло переводишь на плошки!8

– Ну те-етя-аа… – протянул Ларни смущенно.

– Завтракать будешь?

– Нет, я полкружки молока выпил, мне и нормально, – отмахнулся Ларни.

– Ну-ну… – неодобрительно проворчала тетка, скрываясь снова в доме.

Секундой позже оттуда донеслось:

– Морковку сперва прополи, ботинки обождут! И в кузницу сегодня не ходи – Хэрм Большой до родни поехал, кузницу запер. Через два дня обернется только!

Ларни вздохнул:

– Ну вот… а я как раз думал навестить – как там отливки-то? – Ларни поймал заинтересованный взгляд Донни и пояснил:

– Я для привесок всяких налепил форм, хотел глянуть, как оно в металле отольется.

Донни снова почувствовал, что у него от любопытства за ушами аж чешется, да и с Ларни он подружиться все же счел недурным, хотя от манер и привычек этого избалованного парня буквально оторопь брала порой. Ну не верилось Донни, что деревенский парень вроде него самого может себе позволить спать едва ли не до полудня, вальяжно разгуливать потом по двору и заниматься чуть ли не девичьими делами – прополкой морковных грядок, лепкой формочек для литья медных привесок…. Разве что ботинки да сапоги подбивает новыми подошвами, а не рубахи штопает.

– Ноги у меня больные, дальше лиги пройти не могу, хромать начинаю, – улыбнулся смущенно Ларни, разглядев, как новый работник борется с желанием выспросить еще чего. – И вообще какой-то я, по сравнению с кузенами, слабый. Стараюсь, конечно, себя порой переламываю, делаю все со всеми наравне – да отлеживаться долговато приходится, силенок мне боги маловато отмерили… ну и тетка ругается потом. А вообще я бы хотел уйти куда-нибудь, в странствие! И книгу потом об этом написать! Или картины рисовать где… Эх, если бы не ноги! Ладно, пойду по морковку уже.

Донни пожал плечами, попробовал улыбнуться в ответ, а про себя сообразил, что, верно, паренек и правда вовсе из иного теста вылеплен, чем все его семейство. И вот нравится ему Ларни или же наоборот, вызывает брезгливую жалость, Донни так сам и не понял. Порадовался только, что сам он силен, здоров, ловок и удал, и интересами с хозяйским племянником не сойдется особо – за девушками Ларни ухлестывать стеснялся, на танцы не ходил («ноги»), охоту любил, казалось, только в виде готовой шкурки или тарелки с мясом – да еще в виде россказней у костра.

Донни, в общем, не заимел приятеля в лице Ларни, а кузены его внушали парню из Бо опаску. И все равно, новая жизнь на новом месте, тем не менее, Донни нравилась – дня четыре пожил в Большом Арвэсе, а дышать уже стало проще и легче. Точно и правда от хвоста прошлых промахов удрал.

Даже зломерзкие карлики со своим хёрлингом всего еще разочек приснились, и все.

Да только рано Донни распетушился.

На пятый день – точнее, вечер – неприятности снова посыпались, как из сказочного рога изобилия!

Началось все с того, что в ночь снова приснились карлики. Только в хёрлинг они не играли, а судачили, как бы половчее суп из лягухи сварить.

Наблюдал за ними Донни почему-то из самой травы, лежа в кустах на животе. Смотреть было неудобно, вообще угол зрения оказался странным и расположенным как-то непривычно низко. Сон был противный и нудный, поэтому проснулся от резкого окрика за стеной сарая «вставай, работничек, хватит бока отлеживать!» он с радостью.

Работы на сегодня ему выдали побольше прочего – повелели сарай для коз ремонтировать, при чем не так, слегка подлатать, а полностью крышу перекрыть, дверь перекошенную поправить да одну из стен укрепить, «а то козел повадился именно об нее рога чесать, уже пару досок своротил, зараза косматая». Ну это, само собой, не считая мелочей вроде воды натаскать, дров нарубить и все такое прочее. Ну да зато тетка сказала, что, мол, как управится с сараем – так может сразу на гуляния идти.

Донни мрачно осмотрел предстоящую работу, буркнул про себя «Ишь ты, добренькие какие… я с этим сараем тут дня два без роздыху копаться буду!»

Но да с хозяевами не спорят же. Делать нечего, взялся за работу.

День выдался жаркий, работалось спустя рукава, да и вообще Донни отметил, что как-то непривычно неловко все сегодня выходит – то гвозди из короба рассыплет, то молотком по руке едва не съездил, то доску на ногу уронит случайно… точно кто под локоть толкает!

Вконец озверев от мелких неудач, он крепко выругался вслух – и тут же услышал мерзкое знакомое хихиканье за кустом сирени. Ну точно, карлики! Донни суеверно осенил лоб знаком Лорахо и поплевал под ноги. Вроде помогло – перестало из рук все сыпаться. Правда, скорее все равно работаться не стало – скорей всего, от страшной жары. Когда небо затянуло золотистой патиной близкого вечера, ветер стих, а воздух стал похож на медовый горячий сироп, с лугов подростки-пастушки погнали коз и прочий мелкий скот до дому. Донни же закончил добре если бы половину работы к этому времени.

Думая о том, как сейчас собирается деревенская молодежь на лугу за околицей, угощает друг друга прошлогодними калеными орехами, первыми, еще зеленоватыми яблочками или ватрушками, прихваченными из дому, а потом еще пойдет на речку поди – так и вовсе взвыть хотелось. Ишь, простак, польстился на крепкое хозяйство, вкусную кашу да приветливые речи Ларни! Мог бы и догадаться, что тетка-хозяйка как раз из той породы, что как гора – упряма и тверда, не свернуть. Какие уж тут поблажки! Паши знай, как вол, да не вякай, мол, тяжело.

«А в замке-то полегче жилось… вот всех делов – задний двор в порядке содержи, чтоб бардака не было…» – некстати подумалось окончательно упавшему духом Донни. Потом мысли перескочили, и он снова стал размышлять о том, как, верно, сладко пьется сейчас сидр у речки да весело ведутся разговоры с красивыми девицами. Арвэски и в самом деле, Донни уже успел приметить, встречались преочаровательнейшие. А он тут, с проклятым сараем возится!

От мрачных мыслей его отвлекли, окликнув из-за дома:

– Донни! Айда на гуляния? Мне одному скучно.

Это Ларни. Ему всегда одному скучно или лениво туда ходить, это Донни уже приметить успел, правда, думал, что то – больше от робости, чем в самом деле скучно.

– Не могу. Мне сарай этот жизни не дает, – мрачно отозвался парень с крыши упомянутого сарая. – Дай-то боги, к темноте закончить.

– Завтра доделаешь! Я у тетки разрешения спросил! – Ларни, стоя внизу и запрокинув голову, уже махал рукой, мол, дескать, спускайся!

Сегодня Ларни принарядился – зеленая вышитая рубаха, новая жилетка, светлые замшевые (ишь ты, и не жарко!) штаны, как у горожанина или знатного, сапожки с начищенными застежками… волосы в косу, на одно плечо перекинутую, заплел. И не скажешь, что деревенский!

– На элро побережного похож, – усмехнулся Донни, оглядев того. – Ты специально так?

– Ннуээээ… да, – смущенно признался Ларни.

– Ничего в них такого особенно хорошего нету, чтоб подражать, – буркнул Донни, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало слишком обиженно. – Такие же самые, как и мы.

– Да ну нет же, – упрямо потряс головой Ларни. – Ладно, не о том речь. Собирайся давай. Рубашку понаряднее одолжить тебе?

– А давай! – обрадовался Донни, стягивая старую свою рубаху, мокрую насквозь, и плещась над бочкой с дождевой водой в саду.

Обычно в эту бочку лезть для мытья не поощрялось – но, воровато оглянувшись, Донни уверился, что Ларни нырнул в дом за обещанной обновой, обмакнул в нагретую на солнце воду сложенную грязную рубаху, обтер наскоро спину, грудь и бока, умыл лицо, встряхнулся, приглаживая темные вихры… о, вот и Ларни! Рубашку принес, светло-васильковую. Красивая, хоть и не новая! И даже в плечах не особенно тесна, чего втайне побаивался Донни. Хозяйский племянник, видать, стеснялся своей худосочности и оттого рубашки носил скроенные на кого-то явно в полтора раза крупнее его самого. Еще и медную застежку затейливую на ворот из своих запасов отжалел – на вечер только, но все равно! Донни, не думая о том, как он будет с этой почти девичьей застежкой на рубашке смотреться, радостно нацепил предложенное. Самому Ларни такие штуки шли, как раз из-за его некрупного сложения и старательного подражания элро, хотя на настоящего элро он похож не был, по честному мнению Донни.

– Чего это такой сегодня… радостный, точно клад нашел? – осторожно поинтересовался парень из Бо у товарища, старательно пристраивающего на ремне через плечо потрепанную жизнью лютню.

Насколько Донни успел Ларни изучить, тот был до своих вещей прижимист, и настроением чаще отличался унылым, чем веселым. Сегодня же – все наоборот.

– Ариэ от родни вернулась сегодня, хочу ее повидать, – словно невпопад ответил тот.

Но через секунду Донни сообразил – впопад, еще как впопад! «Гляди-ка, а ведь не такой он и унылый, этот Ларни!» Правда, кто такая эта Ариэ, Донни не знал…. «Ну вот и посмотрим!»

– Лютню ради нее берешь, да?

– Ага. Правда, лучше бы арфу, только у меня своей нету… Ничего, еще будет! Вот скоплю денег и съезжу к мастеру в Вереннес!

– А чего так далеко-то? Тут, что ли, никто не делает?

– Хорошие арфы только в Вереннесе делают, – назидательно сообщил Ларни.

Донни хмыкнул – по его разумению, ничего сложного в изготовлении небольшой арфы не было – и кто лютню сладить сумел, и с арфой совладает. Но говорить про то в слух не стал. Пусть его – хочет в Вереннес, так пусть и поезжает через всю Гаэль. То не его, Донни, забота. Может, на побережников хочет поглазеть, раз они ему так по нраву.

А тем временем гуляния были уже в разгаре. Арвэсская молодежь успела развести костер да выложить, кто чего принес на угощение – постелили вместо скатерти кусок небеленого холста прямо на траве, а сами уселись в кружок кто на чем.

Кто-то залихватски играл на дудке, и рядом с играющим кружились танцующие девицы. Смеялись, хватали подружек за руки, собирались хороводной вереницей или снова рассыпались по лужку, кто куда – как бусины с незавязанной нити. К дудочнику присоединились и прочие парни с музыкальными инструментами, подладились к задаваемой мелодии, сыграв ее еще раз по кругу.

Донни впервые пожалел, что отказался от дудки, предложенной тем странным попутчиком – вот бы сейчас тоже сыграть!

Поискал глазами Ларни – тот стоял в сторонке со своей лютней, к музыкантам не присоединившись.

– А ты чего не играешь?

– Я люблю, когда играют не все скопом, да и потом, там лютня уже есть, а я подлаживаться дольше буду.

– Ну, как знаешь! – Донни хотел попросить инструмент у кого-то, но потом передумал: все-таки плясать самому веселее.

Особенно – отведав сидра да закусив утянутым с холстины бубликом. Чувство, что жизнь пошла на лад, придало сил усталым ногам, и, завидев, что собирается большой хоровод, а в пляс пускается все больше народу, Донни тоже нырнул в толпу, подхватил под руку ближайшую из девушек и принялся отплясывать от всей души.

Через какое-то время музыканты подвыдохлись и тоже потянулись за угощением, а танцующие рассыпались на небольшие кучки. Девушка, с которой Донни хотел бы поболтать и после танца, куда-то удрала, но тот не расстроился – вон их сколько, красивых, смеющихся, нарядных! Вспомнил о незнакомой Ариэ, поискал глазами Ларни, чтоб спросить, которая это из красоток-то? Не то что бы Донни опасался ненароком перебежать дорожку хозяйскому племяннику – скорее, ему просто было любопытно.

Ларни нашелся сидящим на бревнышке возле костра – обнимал свою лютню и куда-то заворожено уставился. Проследив направление взгляда, Донни сообразил, кто же эта самая Ариэ.

– Это вон та светловолосая кудрявая крошка с узорной шалью на плечах, что с подружками вместе хохочет над байками парня с дудкой, и есть твоя Ариэ?

– Ага, – кивнул Ларни, все так же не отрывая взгляда от девушки.

– Так чего ты тут сидишь, а она там?

– Ну…

– И чего лютню тискаешь вместо девки? Сыграл бы хоть, как раз пока все прочие игруны дух переводят!

Ларни слегка удивился, но кивнул с благодарностью – и перекинул лютню на колени, последовав совету. Робко тронул струны, покрутил колки, настраивая инструмент. Вздохнул, попробовал несколько аккордов… Правда, слишком тихо, как показалось Донни.

– Эй, девушки-красавицы, чего вам сыграть? – лихо завопил Донни, привлекая внимание к ним с Ларни.

Сработало. Девушки потянулись ближе, со всех сторон посыпались названия мелодий. Ларни, сперва скроивший недовольную мину на выходку Донни, снова заулыбался – выбрал что-то из предложенного, и заиграл. И даже запел. Голос у него оказался вполне сносным, хоть и излишне высоким и не слишком сильным. Очень скоро Донни понял, почему Ларни не присоединился к тем, кто играл для пляшущих – племянник тетки Аймиле предпочитал протяжные баллады, а не залихватские буйные плясовые мотивы. Девам, правда, Донни знал, такое тоже нравится, по крайней мере, та самая Ариэ посматривала на Ларни более чем благосклонно.

Тот, правда, казалось, то ли не замечал этой благосклонности, то ли не умел правильно истолковать девичий взгляд – Донни аж чуть воздухом не подавился, когда, притомившись ждать ответных действий от кавалера, Ариэ упорхнула вместе с подружками на другой конец поляны. Уж он-то, сам Донни, ни за что бы не упустил случая пригласить красотку сходить прогуляться до реки, послушать ночных птах, а то и искупаться вместе!

– Ты чего? – зашипел он на ухо приятелю, едва только девушки нашли себе развлечение поинтереснее. – Чего ждешь-то? Ты ей нравишься! Иди зови погулять на речку, или за папоротниковым цветом!

– Папоротник две седмицы, как отцвести уж должен, – непонятливо моргнул Ларни.

– Ну ты… даешь! Это ж предлог! Куда там у вас принято звать – на крышу сенника, звезды считать? Или вон хоть в лес, кукушкины гнезда искать?

– Ты что, Ариэ не такая! – оскорбленно вскинулся Ларни, отгораживаясь от наседающего приятеля лютней.

– Все девчонки такие! Я щас тебе покажу! Вон, видишь, какая милая рыжуля? Сидит и смотрит на меня уже сколько – ну нельзя же как ты, ждать, что из этого выйдет! Надо самому что-то делать!

– Я делал!

– Мало! Песню спел – это только начало! А как же поближе подойти да заговорить? Учись!

Донни легко поднялся на ноги, не сводя глаз с рыженькой девушки, и в самом деле посматривающей на него то и дело. Да еще и улыбающейся!

Правда, Донни как-то не рассмотрел, что улыбка на устах девушки играет скорее ехидная, чем завлекающая, и вообще она то и дело обменивается какими-то шутками со стоящим за ее спиной здоровяком, таким же рыжим, как и она сама, а неподалеку ошивается еще пара ребят, что будут всяко поинтереснее Донни как компания; но парня из Бо уже несло, очевидно, на волнах хорошего настроения, бесплатного сидра и гуляющей в крови музыки – где-то слева снова заиграл звонкий вистл, и играющий на нем был настоящим мастером этого дела.

Парни, с которыми девушка болтала, как раз куда-то отбыли всей кучкой, и Донни подкатился поближе, чувствуя себя совершенно неотразимым – опыт прошлых побед на любовной стезе кружил голову, а о неудачах он и на трезвую-то голову предпочитал забыть, не то что на слегка хмельную!

Девушка окинула его тяжелым долгим взглядом, который Донни счел за проявление открытого интереса.

– Скучаешь, красавица?

– Да нет, с чего бы скучать, – девушка иронично приподняла бровь.

– А я все смотрю и вспомнить твоего имени не могу – помню же, слышал его как-то, но ты такая красивая, что из головы мигом вылетело… сжалься, милая, назови еще раз!

– Да и прежде я не называлась тебе, ты, парень, путаешь что-то! Сам-то ты будешь новый работник у семьи МэкХэги, верно же? – девушка чуть передернула плечами.

– Да, все так, зовут меня Донни, сам я родом из Бо, пришел с горных зе…

– Уууу, вот он я, Альгор, спустился с гор! – рассмеялась рыжая, ввернув ехидное присловье и не дав договорить.

– А ты веселая, пойдем, станцуем вместе? Я так люблю компанию веселых девушек! – он сел рядом, девушка чуть отодвинулась, удивленно на него посмотрев.

– Ну и люби на здоровье, я-то тут при чем? – так и не назвавшая своего имени девушка еще громче рассмеялась, закидывая голову назад, потому как увидела, как вытянулось лицо Донни.

– Ну чего ты такая упрямая, а, красавица? Всего один танец, не будь так неласкова! – он снова подвинулся ближе и улыбнулся самой, как он полагал, чарующей своей улыбкой. Отодвигаться больше было некуда, дальше на бревнышке сидели ее подружки, что-то увлеченно обсуждающие. Донни, ободрившись, подался еще вперед и приобнял девушку за плечи

– Чего пристал? – строго спросила она, сбрасывая с плеч его руку.

– Ну разве вежливо так…

– Не пойду я с тобой, понятно? – девушка вскочила.

Донни ловко поймал ее за руку, поднимаясь следом.

– А хочешь коврижки медовой, м? – это Ларни и в самом деле принес с собой означенную коврижку, и хитрый Донни еще в начале гуляния несколько кусочков припрятал на такой вот случай.

– Нет, пожалуй. За коврижки я точно не танцую, с кем мне не любо!

– Ну так хоть имя назови, красивая! Уж больно ты мне по сердцу…

– Я же сказала… – девушку оборвали восклицанием у нее из-за спины:

– Айсли, тут тебя… О! – Из толпы вывернулся здоровенный рыжий, как и сама девушка, парень. Тот, что в начале беседы маячил за ее спиною, да потом отлучился куда-то. Вот, вернулся, орясина. Донни припомнил – именно он волок козу в первый день прибытия его, Донни, в Арвэс.

– Айсли, занята, нет?

– Не то что бы занята… так, пытаюсь от одного прилипалы отделаться.

– Эй, парень, что за проблемы? – рыжий, оттеснив Айсли, набычился в сторону Донни.

– Ээээ, малый, ты мне мешаешь с девушкой разговаривать! – Донни озлился в один момент, неведомо почему – обычно он старался в открытые перебранки не лезть.

– А девушка не хочет с тобой говорить, не понял, что ли?

– Пусть девушка сама решит, не? И кто ты вообще такой, а?

– Девушка уже решила, – подала голос Айсли. – Я же сказала – нет, и отстань!

– Слышал, пришлый? И это я должен спросить, кто ты такой! Потому что я вообще-то ее брат! – рыжий юноша продолжал оттеснять Донни прочь, все более и более угрожающе щурясь.

Донни про себя сдавленно застонал. Проклятье! Задиристый полукровка вообще-то, поздоровее его самого будет, да и к тому же, он местный, и дружки у него поди такие же, как он сам, здоровенные лбы… Даром, что совсем юнцы!

– Айсли! ну я же тебя не обидел! Скажи же…

– Ты ей досаждал, чужак. Я видел.

– Эй-эй, парень, ну не нааа… – Донни почувствовал, что его берут за шиворот и разворачивают прочь.

«Леший дери, рыжий мальчишка на полдюжины зим меня младше! Щас как наподдаст пинка при всех, то-то смеху будет!» – мрачно подумал Донни.

– Йанни, пусти его, – усталый бесцветный голос Ларни над ухом обрадовал Донни чрезвычайно.

– Да нужен он мне больно! – Рука на воротнике разжалась. – Девчонкам не досаждай, понял? Один раз сказали – нет, так и не наседай! Хамло… – названный Йанни тяжело, с неприязнью хлопнул по плечу Донни и отвалил куда-то к своим.

– Зря ты к Айсли полез… она ухажерами перебирает, как дитя цветными камушками! А Йанни, ее брату, лишь бы подраться, маленький он еще, дурной совсем… Идем домой, – Ларни поддернул на плече лютню.

– Чего домой! Веселье только в самом разгаре же!

– Ну как хочешь, оставайся. А я пойду. У меня на лютне струна порвалась, да и Ариэ как-то не до меня…

– Не дает, значит, ага!

Ларни зашипел, как рассерженный кот:

– Может, будешь за языком следить получше? Или, может, я зря Йанни прогнал?

«Прогнал он, как же… тот сам просто от скуки отстал!»

– Прости-прости, я случайно, – поспешил неискренне заверить Донни.

– Ну так чего, идешь, не? Если тебе тут снова морду начистить возьмутся – твоя беда будет.

– Не начистят, иди… я немного побуду.

– Тебе с утра еще сарай доремонтировать, – мстительно добавил Ларни. – Тетка сказала, раньше обычного поднимет!

Донни неразборчиво что-то пробормотал. Настроение скатилось куда-то в самый темный омут местной речки. Посидел еще, поплясал в общем хороводе (с девчонками сегодня не ладилось), выдул нахально из чьей-то забытой кружки сидр – и пошел до дому. Всю дорогу ему почему-то мерещился доносящийся с луговины, где отдыхали арвэсцы, навязчивый напев вистла.

Мелодию он такую не знал, да вот привязчивой она оказалась – ой-ей!

Даже во сне не отцеплялась.

Во сне Донни гонялся за давешним знакомым уже карликом, который играл на дудке (снова они! Бэйра заешь этих карликов!), чтобы эту самую дудку отобрать и хоть немного поспать в тишине. Удалось Донни отнять громкий инструмент только перед самым рассветом. Но, казалось, буквально через миг раздался настойчивый стук в стенку «ночлежного» амбара и требовательное:

– Подымайсь! Работа стоит!

Мрачно буркнув «чай работа не корова, как стояла, так и будет стоять, в луга не убежит» себе под нос, Донни все равно проснулся да, умывшись и тайком зажевав отвергнутые вчера строптивой Айсли ломтики коврижки, за работу принялся. Авось спокойно день пройдет.

Да не тут-то было! Не прошло и пары часов, как вдоль по улице послышался какой-то шум. Бранилась и громко выкрикивала самые неприятные пожелания неведомому обидчику какая-то крупная, отдаленно похожая на тетку Аймиле, дородная женщина – если не сказать, необъятная бабища. Тетки-хозяйки понадобилось бы, пожалуй, штуки три, чтобы составить эту высоченную плотно сбитую гору, наряженную в яркое платье и пяток пестрых шалей. По части голосища тоже она дала бы фору даже замковому герольду!

Бабища эта, двигаясь с неотвратимостью ледяной горы в северном море – Донни слыхал о таких – шествовала по улице прямо к дому тетки Аймиле.

За собой она волокла зареванную и растрепанную девицу. Донни, похолодев, присмотрелся повнимательнее – и выдохнул с облегчением. Он ее совершенно точно не знал. Девица была не в его вкусе. Темно-пепельные волосы, маленькая, с кулачок, мордочка с невнятными простецкими чертами, сейчас вовсе расплывшимися от непрекращающегося рева, курносый покрасневший нос… глаза не рассмотреть какие – она их постоянно терла, размазывая по щекам слезы. Фигура – будущая булочка на ножках, вроде тетки Аймиле, но пока вроде еще ничего так. Ночью, с погашенной свечой если. Но нет, все равно Донни совершенно точно девицу эту не знал.

Не успел он выдохнуть, приблизившаяся тетка-гора набрала побольше воздуха и грянула ругательную тираду с настолько сложными оборотами, что у Донни запылали уши еще на первом предложении. В целом смысл тирады сводился к тому, что он, кобель блудливый, завел ее, бедной честной женщины, единственную дочку-кровиночку вчера в лес, да там же, поганец такой, сгинул, и бедняжка, заблудившись, до рассвета проплутала по кустам. И зачем, сволочь, завел – до чести девичьей лаком? Или он, такой-рассякой, оборотнец поганый на самом деле, и сожрать ее хотел? Дак тогда она ему щас и уд срамной в узел завяжет, и зубы-то пересчитает, неповадно дочек будет сводить! Девица тоже невнятно подвывала что-то, в основном, как разобрал Донни, досадуя на то, что «надругаться» над ней так никто и не сподобился, обманул, так сказать, девичьи ожидания, и посему – подлец, подлец и погань!!

Сидящий на крыше сарая Донни мучительно раздумывал, что же будет более благоразумным с его стороны – слезть и задать стрекача или спрыгнуть и потом спрятаться в колодце? На первое существовал риск, что громогласная бабища его изловит, а об этом думать не хотелось. И опять же, имелся риск быть извлеченным из колодца и быть подвергнутым красочно перечисляемым разгневанной мамашей карам был столь велик, а сами кары звучали так, что, кажется, упомянутые зверства готовы были заставить рыдать то ли от ужаса, то ли от зависти придворного палача в какой-нибудь южной стране. Третий вариант представлял собой попытку прикинуться частью крыши сарая. На данный момент этим Донни и занимался – но безуспешно.

Попробовать влезть за злокозненным негодяем на эту самую крышу женщина-гора не предпринимала попыток только по одной-единственной причине – сарай просто не выдержал бы ее веса. Хотя, может, ее останавливало то, что широкий подол платья и многочисленные цветные шали при этом ей бы изрядно мешали.

Пока Донни обмирал от ужаса, понимая, что доказать вопиющему о справедливости трубному гласу то, что ее дочери он не то что в лес не водил, а вообще даже не знает и видит-то впервые, не получится, на шум прибыла хозяйка дома.

– Ите, чего ты вопишь так, будто хочешь, чтобы солнце с неба упало? – каким-то чудом госпоже Аймиле удалось вклиниться в поток несвязной брани.

Громадная Ите на миг поперхнулась недоговоренной фразой, перевела дух, и, прежде чем она снова завелась, хозяйка МэкХэги резко взмахнула рукой, точно обрубая невидимое что-то:

– К делу, Ите!

– Он! Эта отрыжка облезлой кошки! Мою дочь в лес завел! – в доказательство она встряхнула тихонько подвывающую девицу, как вязанку хвороста.

– Надругался, что ли?

– Нет! – хором ответили мать и дочь, обе красные от злости, как яблоко, на солнечной ветке выросшее. При чем в этот момент Донни показалось, что дочь возмущается больше всего именно тем, что как раз таки нет.

Тетка Аймиле, коротко зыркнув на прижавшегося к доскам крыши парня и грозно рявкнув «только посмей оттуда куда-то деться!» парой коротких вопросов выяснила самый корень беды, не давая возмущению матери и дочери снова набрать обороты.

Донни слушал и обмирал от какого-то совершенно иррационального ужаса.

По словам Ите и ее дочери, вчера на гулянии он, Донни из Бо собственной персоной, подошел к девушке, той самой, что сейчас тихо хлюпала носом и искоса поглядывала на крышу сарая, и «речами прельстивыми да игрой на дудке сладкозвучной сманил бедное дитя в самую гущу лесную, до рассвета гулять да соловьев слушать, похабник этакий!». Иными словами, таки почти выторговал у бедной честной девушки ее девичью честь. И тут-то начиналось самое интересное. Как зашли они в самую лесную темень – девчонка сказала, что, пока шли, так красиво было – светляки всякие вились вокруг, да под такт игры на дудке плясали, и гнилушки под ногами светились ровно каменья дорогие, и лес-то был самый что ни на есть знакомый, по последней тропки девицей этой подружками по дневной поре хоженый – а как вот привел на полянку в самой глубине леса ее Донни, как перестал играть, так сразу темно стало, ветер подул сырой да зябкий, сам Донни расхохотался, как безумный, да и пропал в единый миг. Девушка туда-сюда кинулась, ан тропка, по которой пришли, ровно в клубок под ногами свернулась, нет как нет ее, и заросли все вокруг незнакомые, и темно стало так, как в летнюю ночь и не должно быть-то! До утра по кустам бродила, все тропку искала, пока светлеть небо не начало. В росе вымокла, платье об ветки подрала, руки крапивой изжалила да малинником исцарапала. А потом узнала, что чуть ли не на опушке близ деревни заблудиться умудрилась.

К концу рассказа у Донни только что мало волоски за ушами дыбом не стояли – ведь он этого ничего не делал, у него и дудки-то нету, но он никак не сможет доказать, что это был не он. Он видел это совершенно ясно – ему не поверят. А хуже всего было то, что Донни, не будь дурак, прекрасно понимал – без колдовства тут не обошлось!

«Как есть, прокляла горная ведьма! И карлики эти – ее пособники верно, и вот это тоже… не будет мне ровной жизни!» – билось у него в голове.

– А ну, подь сюды, герой-шутник! – это тетка Аймиле властно окликнула парня, прерывая его горестные мысли.

Под ее тяжелым взглядом тот спустился с крыши, встал в сторонке, держась на безопасном от разгневанных женщин расстоянии. Госпожа МэкХэги снова одарила его мрачным взором, и в этот момент Донни с ужасом понял, что хозяйка нынешняя страх как напоминает хозяйку прежнюю, даром что госпожа замка Ардэйх была высока, стройна и холодно-прекрасна, а тетка Аймиле ростом вышла Донни едва по плечо, да и красавицей слыла поди только годков пятнадцать назад, и уж всяко не напоминала прозрачный и безжалостно-острый лед в горной реке, как леди Мэльен. А все равно. Смотрела Аймиле МэкХэги на него точно так же – тяжело и неприязненно.

– Что сказать имеешь на это, а, работничек? – она уперла руки в бока и поворотилась к Донни.

– Ээээ… это не я! Честно! Я эту девушку впервые вижу! У меня и дудки нету никакой!

– Врет! – взвизгнула девица. – Все врет!

– У Ларни спросите! Мы вместе на гуляния ходили!

– Так-то оно так… вот только племянничек домой пораньше тебя заявился! Чем ты там промышлял, покуда его рядом не было, он и знать-то не может!

– Ааа… откуда вы…

– Бессонница у меня иногда приключается, – отрезала тетка Аймиле. – Ты разговор-то не уводи! Зачем над девчонкой шутки шутить взялся, а?

– Да не делал я ничего! Богиней Мианой заклинаю – не я это! Котлом Хозяйки Вод клянусь! Пусть Эдарн меня милости своей лишит, коли я вам неправду говорю! Всеми богами клянусь, Зор меня сожри, если вру! – Донни бухнулся на колени и принялся истово взывать ко всем богам подряд.

Тетка Аймиле озадаченно поскребла макушку, покрытую новеньким льняным чепцом – кажется, парень и в самом деле не врал: такими словами бросаться попусту опасно, боги-то шутников, что их именами свои проделки прикрывают, ох как не любят! Тем более – Зор. С него и в самом деле сталось бы отправить оборотней разорвать дерзновенного лгуна, осмелившегося трепать его имя.

Но Донни продолжал упоминать чуть ли не всех Сокрытых разом, а ни молния с небес, ни дикий зверь из чащи лесной на него карой так и не пали. Тетка Аймиле чуть смягчилась – по ночи она и в самом деле слышала играющую одинокую дудку, и звук плыл со стороны леса. Да только Донни в это время ворочался у себя в амбаре, ровно медведь в берлоге. Бессонница, помноженная на наблюдательность, в этот раз тетке изрядно помогли в выводах. Только вот как тогда понимать слова дочки Ите?

– Не верьте ему! Колдун он! Сожрать поди хотел, да спугнули!

– Вы уж определитесь – сожрать или обесчестить? – нервно подал голос Донни.

– Сожрать! Обесчестить! – мать и дочь ответили одновременно, переглянулись и неуверенно огромная Ите выдала:

– И то, и то. По очереди.

– Угу, главное, порядок не перепутать, – мрачно буркнул Донни.

– Поговори мне еще, шутничок! – Аймиле погрозила ему кулаком и повернулась к односельчанкам:

– Ну ладно, узнать точно, кто это был, мы вряд ли сможем. Так хотите-то чего, а?

– В дегте вымазать и соломой посыпать – и выгнать из деревни! – Ите гневно раздулась еще больше.

– Ите, ты чего, белены объелась? Этак любой из наших дурней подшутить мог, так что же! – Аймиле удивленно вскинула брови.

– Женится пусть, – мстительно хлюпнула носом девица. – И гейс примет от друида – беречь меня, как собственную жизнь!

– Так тебя же никто не… Ээээ, то есть я хотел сказать, я тебя и пальцем не трогал! Даже если ты думаешь, что в лес я привел – то ничего же не было! – возмутился Донни, вскакивая на ноги, а тетка Аймиле громко расхохоталась, наконец поняв, в чем дело. Девчонка Большой Ите, надо сказать, у парней успехом не пользовалась, и уже слегка подзасиделась в девках, а в доме у них еще три дочки – вот, видать, решила, что пришлый паренек клюнет… не клюнул, она и озлилась. Неужто, подумала Аймиле, ей так этот олух вихрастый глянулся, что она решила его на себе таким вот образом женить? При том, что работник – хоть и из-под палки – Донни вроде и нормальный, но замуж за такого… Куда только сама Ите смотрит! Хотя, когда у тебя четыре дочери и, и все пошли в тебя лицом и телом… Ишь ты, продумали как все! Гейс им! Хотя Донни тоже следует загривок начесать, бесспорно. Тетка Аймиле призадумалась.

– Соседушки дорогие мои, – начала она ласково. – Если то колдун был, так он и в самом деле мог прикинуться лицом под кого угодно. А Донни тут человек пришлый, новый – такого самое милое дело подставить, вы же сами понимаете!

– Чего это ты его выгораживаешь?

– Я не выгораживаю. Просто разобраться хочу.

– Давайте посмотрим, есть ли у него дудка! – вдруг выдала девица.

– Да нету, еще раз говорю тебе!

– Ты ее спрятал!

– Если и спрятал, то не дальше амбара – я слышала, как он пришел, – Аймиле пожала пухлыми плечами. – Но давайте глянем…

Амбар и вещи Донни осмотрели. Дудки не было, и сам Донни втайне тихо осенил себя знаком Лорахо – он до жути боялся, что злополучная дудка стараниями мерзких карликов может появиться в его вещах из ниоткуда. И тогда ему точно… или дегтя с соломой, или свадьбы не миновать. Неизвестно еще, что хуже!

– Да какой он вам колдун! Распустёха деревенская обычная, – осерчала наконец тетка Аймиле, осаждаемая Ите и ее дочкой.

Выудила из-за дверной притолоки железную петлю «тривершия Лорахо»9, поплевала через него и сунула в руки оторопевшему Донни:

– На!

Тот спокойно принял оберег, покрутил, вернул тетке:

– Это чего?

– А того, что я ж говорю, колдун из тебя – как из коровьей лепехи стенобитный снаряд!

Донни обиженно передернул плечами, но возражать не посмел – в этом его спасение было, как ни поверни. Ите снова разворчалась, но ситуация все же утратила изрядный накал, стало понятно, что все кары небесные, сулимые незадачливому выходцу из Бо, теткой Аймиле не одобрены, да и девица, честно скажем, близ дома заблудилась не иначе как по собственной глупости, или же и правда по чернокнижному происку – но Донни тут вовсе не при чем.

Женщины пошумели еще сколько-то, Донни улучил момент и улизнул прочь, потом тихооонечко пробрался на задний двор, так же тишком закончил работу, постаравшись не попадаться лишнего на глаза хозяйке.

В конце дня она, принеся ему ужин, хмуро буркнула:

– Смотри мне, парень. В этот раз, верно, не твой проступок был, но я прекрасно понимаю, что ты за птица – и что в следующий раз кто-то может прийти со вполне обоснованной претензией… короче, Донни. Если кого из деревенских девчонок по чем зря попортишь или еще как проштрафишься – покатишься коляском под горку. Я тебе помогать больше не стану, уяснил?

– Уяснил, – буркнул Донни.

Но, видно, не судьба была такая уж Донни из Бо – задержаться надолго в Старом Арвэсе.

День следующий вышел того мутнее.

С утра тетка Аймиле обожгла руку о печку, и потому доить коз было поручено Донни.

Как любой деревенский парень, Донни это умел – да только вот подоить чужую козу, коли она тебе расположения не выскажет, очень и очень непросто. Если взяться подробно расписывать противостояние характеров, что пришлось вынести Донни, прежде чем хоть как-то суметь договориться с козами тетки Аймиле, то пришлось бы слагать песнь на пол-дня длиной.

Но эпической песни ни козы, ни сам Донни не заслужили, а потому достаточно будет сказать только, что самая главная в небольшом стаде раскосоглазых и рогатых разбойниц, самая пройдошливая коза с черной спиной дождалась, когда Донни чуть потеряет бдительность – и одним незамысловатым движением копытца опрокинула ведро, полное молока – да так ловко, что оно зацепило и второе. Все утренние труды парня растеклись по утоптанной земле в козьем загончике, пропитали соломенную подстилку и канули прахом. Уж тетка ругалась! Она и без того была не в духе по поводу обожженной руки и неловко разбитого горшка, а тут еще весь утренний удой кошке зеленой под хвост! Наворчавшись всласть, тетка повелела Донни смотреть за домом, а сама отправилась к местной травнице за лечебной мазью – ожог смазать, чтоб заживал скорее.

Ларни, собиравшийся тоже отбыть из дому – вернулся из поездки кузнец, и паренек частенько убегал возиться со своими отливками – просветил Донни на тему того, что тетки не будет долгонько – они с травницей-лекаркой были в доброй дружбе и подолгу любили болтать обо всяком при случае.

Сперва Донни обрадовался – еще бы! Знай себе сиди на крылечке, в ус не дуй, пока хозяйка с подругой треплется! Или вон в теньке подремать можно! А за домом смотреть – чего там за ним смотреть! Не убежит же…

Донни не боялся даже, что кто чужой залезет – в селе ворья не водилось, а захожие тут не так чтобы и часто случались. Воспользовавшись теткиной отлучкой, Донни спроворил себе лишнюю кружку простокваши да маковый бублик (если что, скажет – Ларни в путь прихватил, племянник хозяйки обычно ел мало и без аппетита, и та всегда радовалась втайне, когда удавалось впихнуть чего пожевать на дорожку), да разлегся под кустом сирени. Вздремнуть и в самом деле – добрая идея!

Правда, долго дремать ему не довелось – он проснулся от того, что в него, по ощущениям, стреляли вишневыми косточками или сушеным горохом из трубочки. Изредка, но чрезвычайно метко – то в нос, то в лоб!

– Да кто тут такой хохмач завелся! – подскочил Донни после третьей косточки в самый кончик носа.

И что же?

На распахнутом окне, ухмыляясь, сидел зловредный карлик! Ровно тот самый, что по дороге Донни встретился да клянчил еды в обмен на дудку!

Подмигнул залихватски, выудил из-за пазухи тот самый злополучный вистл, заиграл ловко – и обернулся парнем, точь-в-точь как сам Донни с виду! Захохотал дико, превратился обратно.

Донни тут такое зло взяло! Вот, значит, кто его за нос водит, да неприятности подкидывает!

За все взыграло сразу – и за подозрения дурацкие на счет девчонки, и за сны противные, и за прочее, к чему, карлики, скажем, могли и не иметь отношения – а все равно, щас как он этого карлика поймает да как накостыляет ему!

– Ах ты пакость кривоносая!

Карлик усмехнулся гадостно, подпрыгнул на добрую сажень на месте – да и припустил бежать.

Донни кинулся за ним.

Тот ловко удирал, то пропадая из виду – точно проваливаясь под землю – то снова выскакивая совсем рядом. Карлик насмешничал:

– Слышь, мил-друг, ты не кипятись! Не жди лиха, подобру-поздорову уходи-ка отсюда! Тебе все одно доброй жизни не будет – сильную госпожу разгневал ты крепко!

– Так она вас послала? – взвыл Донни, про себя где-то задним умом обмерев: «Точно прокляла же!».

– Дурак что ль, мил-друг? Нас посылать не надо, мы сами чуем, у кого удача да добрая доля на исходе!

Карлик взобрался на старую яблоню и оттуда корчил рожи, одна другой кошмарнее:

– Ты таки все же дурак! Вот почем от дудки отказался? Я тебе добром предлагал!

– Да не нужна мне твоя дудка! Убирайся от меня, не трожь меня, отродье болотное!

– Э не, мил-друг! Так не пойдет! Ты теперь – первая нам потеха, с такой-то недолей за плечами!

– Нам – это кому?

– Тем, кто не из живущих родом, да силой даже до помощников Сокрытых не дотянул. Малые каменные жильцы мы, мил-друг! Э-эх, дяревня три двора! Ничего-то ты не знаешь, окромя как девкам юбки задирать да бублики воровать! Ну да бублики воровать я-то даже получше умею, смотри-ка, учись, мил-друг!

Карлик спрыгнул с яблони, приземлился, ровно кошка, сноровисто выпрямился, снова подмигнул – и юркнул в дом, словно в один шаг преодолев половину двора.

– А ну стой! Это теткины бублики, не трожь! – Донни припустил следом.

– А чего это? – пакостник успел уже набить бубликами необъятные карманы, а, когда Донни вознамерился схватить его, словно утек из пальцев.

– Тут я, тюха кругломордая! – это он уже от дверей кладовки скалится.

– Ах ты ж…!

– Лови-лови!

– Положи колбасу на место!

– Мммнаям-мчвафчаф… хороша колбаса-то! – с небывалой скоростью карлик сжевал одно кольцо, выплюнул веревочный хвостик и принялся за другое.

Тут-то его Донни и настиг, вцепился в колбасное кольцо с другой стороны и принялся отнимать.

Завязалась потасовка, в центре которой оказалась надкусанная – когда только успел! – но не сдающаяся стараниями Донни колбаса.

За шумом свалки, учиненной при поимке карлика, Донни не услышал, как распахнулась дверь в доме, как простучали по полу шаги хозяйки, как стукнула дверь кладовки, снова открываясь…

– Донни, подлец паршивый! – окрик тетки Аймиле мог бы пробуравить насквозь бревно, а уж отвлечь от драки окликнутого – и подавно. – Что тут происходит?!

Донни вскинул голову, увидел гневно пылающие очи хозяйки… и понял, что мерзкий колбасный да бубликовый вор-карлик испарился, будто его и не было, зато он сам, Донни, стоит посреди кладовки с надъеденной колбасой в руке, под ногами – шнурок от другого кольца колбасы… А в карманах почему-то бублики – ни дать ни взять, во время драки этот носатый тип насовал из своих карманов!

Раздалось мерзкое знакомое хихиканье – тихое-тихое. Расслышал его только Донни.

– Ах ты ворье мелкое! – Тетка ухватила кочергу. – Вон пошел немедля!

Дальше все вышло исключительно быстро – вот Донни вылетает стремглав из дому, а следом несутся проклятия и ругань тетки, не слушающей оправданий и пояснений парня, которые он пытается донести до хозяйки и уже оказавшись за забором. Вот через ограду двора МэкХэги вылетает котомка Донни и раздается финальное: «Чтоб духу твоего у моего дома больше не было!»

Донни пожимает плечами и понимает – а и в Арвэсе тогда делать-то больше нечего. Того и гляди – Ите со своей дочкой следом явятся ответа снова требовать!

Вздохнул парень, подобрал пожитки, плюнул досадливо в дорожную пыль – и двинулся прочь.

За ограду деревни вышел, сопровожденный огрызком зеленого яблока в спину – это рыжий здоровяк Йанни так попрощаться решил – и потопал снова куда глаза глядят.

Снова печет спину немилосердно кусачее летнее солнце, снова оседает тонкая душная пыль на обуви, одежде, руках и потном лице, а в кошеле звякает последняя пара монет. Только разве вот в котомке – пяток бубликов, что остались еще с потасовки в кладовой, да обломок колбасного кольца, тоже оттуда же – Донни почему-то так и не выпустил его, когда убегал от теткиной кочерги. Маловато, конечно, оплаты за полторы седмицы работы, ну да ладно – все не в чистый убыток хоть!

А вот все же – куда теперь идти, что делать?

И о чем таком карлик-чародей толковал – доля-недоля, гнев колдуньи из горного замка да их, карликов каменных, происки? Так верно, не зря боялся – не будет жизни толковой под тяжким словом колдовским! Вот бы уразуметь, как от этой беды прилипчивой избавиться! Донни тяжко вздохнул. По всему выходило – сперва ему надо в каком поселении бабку-шептуху сперва отыскивать, а после уже только – работу! Ух и не хотелось с бабками такими связываться! Да ведь житья карлики не дадут – тот тип с большой дороги так прямо почти и сказал!

А вот, кстати, и снова он – только вспомнил, а он тут как тут. Шапка эта его нелепая, сейчас еще и дурацким пучком фазаньих перьев украшенная, походка с подпрыгом, рожа ехидная – сил смотреть нету! А не смотреть тоже не выходит – точно сам взгляд прилипает.

– Тьфу ты, пакость, а… привязались на мою голову! – в сердцах воскликнул парень, когда каменный карлик поравнялся с ним.

– И тебе поздоровьичку, мил-друг! – тот приподнял шляпу в шутовском приветствии.

– Слышь, меня Донни зовут. И не друг я тебе вовсе!

– Да уж конечно, где тебе, хамью этакому… а я вот – Улганом прозываюсь средь людей. Имени настоящего я, конечно, не скажу, не вышел ты умишком для такой чести. А только отвязаться ты от меня не сможешь, Донни из Бо, простак из простаков!

– Слушай, зачем я тебе сдался-то, а?

– Бублика дай, тогда скажу!

– Держи, вымогатель!

– Вот так бы сразу! – Улган махом смел бублик, не уронив ни крошки. Следом, не спросясь, оцепил фляжку с пояса Донни, выхлебал оттуда чуть ли не всю воду и, обтерев губы костлявой, крупной кистью руки, сообщил:

– Я уже говорил – ты под Тяжкое Слово попал. А мы, каменный народ, затем и есть, чтобы ничье Тяжкое Слово в пустоте не развеялось. Следим, так сказать, за выполнением. И, хошь не хошь, а нам теперича, мил-друг Донни, долго еще знакомство водить придется!

– Я тогда тебя убью, – тоскливо сообщил Донни.

– Э-эээ! Ты напрасно такими вещами не шути! – Улган погрозил длинным пальцем парню. – Меня такой тюха, как ты, убить не сумеет! А вот озлить, так, что я тебе жизнь портить стану уже по своему хотенью – так легко! Так что не зли, покуда я добрый! Гони колбасу – и я тебе добрый совет дам. А не хочешь – так терпи, гыгыгы!

– На свою колбасу. Чего ты мне сказать хотел?

– В общем, бабка-шептуха простая тебе вряд ли поможет – у горной королевы ночных ветров воля крепче меча, из синей стали кованого! Нужна тебе шептуха непростая. Как найти – не подскажу… только если ты не совсем дурак, завернешь в ближайшее поселение – через пару часов пути на дороге развилка случится, пойдешь по той, на которой черный дрозд сидеть будет. Там смотри в оба да слушай, будто у тебя вдвое ушей прибавилось! Тогда и поймешь, к кому тебе за помощью идти! А в поселение тебе и так и этак завернуть придется – воды-то во фляге у тебя уже тю-тю! – с этими словами Улган-карлик рассмеялся скрипуче и перебросил почти пустую флягу обратно Донни, да пока тот ловил ее – растворился в знойном мареве, будто и не было его тут.

Донни выругался коротко, вздохнул, посмотрел на флягу – пить из нее после гадкого каменного карлика он бы нипочем не стал и так и этак. Хотел зашвырнуть в кусты подальше – да передумал. «Продам» – решил он. – «Или обменяю на что. Выбросить-то всегда можно…» Закинул в котомку да, пожав плечами, двинулся дальше. Что ж, ему в самом деле придется свернуть к жилью, и спасибо, что в самом деле этот карлик хоть подсказал, где оно будет.

Донни упрямо топал вперед, мрачно думая про себя, что без подсказки карлика он мог бы к жилью прийти только к вечеру в лучшем случае, но это надо еще посмотреть, не обманул ли. Но вроде бы нет – как Улган и пророчил, в самом деле через какое-то время дорога разделилась: широкая и хорошо сбитая, она забирала чуть вправо, а влево от нее стекала отвилка – узенькая, колеистая, в общем, так себе. Донни по ней, ухабистой, никогда не пошел бы. Но именно меж глубоких колей скакал дрозд, кося золотистым глазом на парня да издевательски, как показалось Донни, посвистывая. Донни почесал макушку, хмыкнул – и все-таки свернул влево. Его не оставляло чувство, что он делает какую-то несусветную дурость, но как было иначе поступить – ведь в самом деле видел своими глазами и карлика по прозванию Улган. Видел и во сне, и въяве, и слышал речи того, и, самое что главное, понимал, что вляпался в какую-то странную историю, и уже поздно сокрушаться о благоразумии. Ну что ж, если нормально жить у него не получится, может, попробовать ненормально? Пойти, скажем, куда укажет дрозд…

Дрозд какое-то время летел низко над дорогой, то и дело поглядывая на Донни – а когда уверился, что тот не собирается возвращаться на большую дорогу – упорхнул в придорожные кусты, только его и видели.

Дорожка привела а небольшую деревеньку – небольшую даже по горным меркам, пяток дворов всего, выстроившихся полукругом у пятачка земли перед колодцем. Бо, деревенька, в которой Донни родился, вот почти точь-в-точь такая же была.

У колодца, тем временем, было весьма шумно и оживленно, для такого маленького поселеньица – как-то даже излишне. Оживление было при том весьма жизнерадостным – то и дело слышались взрывы смеха и кто-то иногда порывался петь песню, каждый раз другую.

«Праздник у них какой, что ли? Свадьба там, или ребенок у кого родился? Если так, то это добре! Поди не погонят от стола… поесть дадут!» – Донни никогда не отказывался от дармового угощения, и вкусную еду почитал благом, равным богатству и удачливости.

– Светлого дня, добрые люди! – Донни, подходя, сразу решил к себе привлечь внимание да и узнать, что такое творится тут. – Что за радость у вас, ну или не радость, а дело какое?

– Радость, радость! Робби вернулся со службы долгой, три года его дома не было! – одна из женщин, стоявших рядом, всплеснула руками. – Какой важный, да богатый приехал! С Уной свадьбу сыграют скоро, сегодня сватался!

– Аааа! Так у вас тут невестины смотрины! – сообразил Донни. – А что за Робби, что все так рады?

– Да вон он, Робби-то! – другая указала на нарядного длинноволосого парня в окружении толпы приятелей – того как раз на руках качали. – Сынок он нашего старшого в селе, средний. До того, как на заработки ушел, до того беспутный малый был! Только все проказы строил всякие с приятелями, сверстников с толку сбивал да делать ничегошеньки не хотел. А вот полдюжины дней как поворотился – другой человек! Тому и радуемся! Ну и что живой вернулся – мы-то ж знать не знали, куда он подевался. Вот как хорошая работа людей-то меняет!

– А почем знаете, что работа, а не злоключения? – подозрительно уточнил Донни.

– Дык сам сказал он! И потом, сколько добра ему за такой срок труда дали – ты бы видел!

– Везет, – вздохнул Донни, покосившись на означенного Робби.

Парень точно светился весь изнутри какой-то неизбывной радостью, освещающей всех вокруг, улыбался широко и приветливо, и вообще, посмотрев на него чуть дольше, Донни сам проникся необъяснимой симпатией к этому малому.

– У кого он служил-то?

– Не сказывает, говорит, не велено было ему трепаться о том без особого дела. А ты-то парень, откуда будешь?

– Донни я, из Бо родом. Иду вот, работу ищу, к вам завернул – воды в колодце испить, еды добыть, флягу новую сыскать, да спросить – надо ли кому работник?

– Неее, у нас тут точно с работой тебе нечего ловить, – покачала головой поселянка. – Робби вон местный, а куда-то далеко на заработки ходил… ты у него спроси, там поди место богатое, вон как заплатили хорошо! Спроси-спроси, – она подтолкнула Донни в сторону Робби и его друзей.

Донни вздохнул украдкой, вспомнил улаганово «смотри да слушай», и последовал совету, протолкавшись поближе к виновнику праздничного переполоха.

Робби задумчиво посмотрел на неловко переминающегося с ноги на ногу – скорее не от смущения, а от накопившейся в ногах усталости – парня, и тихо спросил:

– Что, совсем худо все у тебя?

Донни мрачно кивнул, потом нехотя разлепил губы и выдал:

– Прокляли меня, кажется.

Роб вздохнул и, поманив того поближе, начал тихо втолковывать:

– Мне один раз наказали такой совет дать, буде кому сильно потребен он будет, один, и не больше. Да вот не думал я, что так скоро кто спросит… ну да слушай. Вон там, – Роб махнул рукой, указывая направление, – есть лесок. Пройдешь его насквозь и выйдешь на большой тракт, он с тем, что у тебя за спиной остался, если где и встречается, то далеко отсюда. У дороги там стоит камень большой с полустертой резьбой – так ты под камень положи хлеба кусок, по самому камню рукой постучи и скажи – хочу, мол, доброго пути по этой дороге. Пойдешь по тракту, присматривай за попутчиками да встречными по пути. Просись наняться к третьему, кого встретишь, а первым двум, даже если звать с собой станут, откажи. Я так сам сделал, случайно, больше из озорства – да мне потом растолковали, что к чему… А спросят если, кто научил – прямо не говори. Наученных специально оттуда выгоняют.

– Откуда – оттуда?

– Где я сам работал, откуда еще, дурья твоя голова! – рассмеялся Робби и неожиданно добавил: – Вот на, держи бурдючок, а то, я смотрю, фляжка твоя прохудилась вовсе, далеко не уйдешь!

Улыбчивый деревенский щеголь протянул небольшой простенький дорожный бурдюк, похуже той фляги, что у Донни была. Да только вот собеседник прав оказался – фляжка возьми да прохудись, течь начала, и еще добре, что воды в нее Донни заново не стал набирать, иначе все ботинки промочил бы, со штанами в придачу. Пришлось все же бросить в кусты, ну да хоть без воды не останется, благодаря Робу-то.

– А ты, добрый господин, сам-то зачем… ну, ходил-то? – принимая неожиданный подарок, Донни решил полюбопытствовать.

– Да дурак я был, – беззаботно рассмеялся Роб. – Это в нашем поселении тебе любой скажет! Да только дурня того больше нема, поумнел уж! Чего и тебе желаю – в смысле, добрую работу сыскать. Да не мешкай, Донни из Бо, иди, удача она такая… ждать не станет.

«Темнит чего-то», – подозрительно подумал Донни. Но все равно, поблагодарил за бурдюк, наполнил его, попрощался с селянами и пошел, как ему и сказали, по едва приметной тропке – в лес, потом и через лес, ко второму большому тракту, о коем, надо сказать, Донни вообще ни разу слыхом не слыхивал.

Это ж надо – почти рядом, бок о бок, два больших пути проложить! Так он думал, меряя шагами лесные тропки. Лесок был невелик, но густ чрезвычайно – мох под ногами сочно прогибался, кусты поблескивали глянцем яркой листвы, в ветвях птахи сновали, совершенно не обращая на Донни внимания, в травах то там, то тут попадались яркие ягодки костяники, и их Донни меж делом, не ленясь сгибаться, собирал да закидывал в рот – все какая-никакая, а зажевка! В деревеньке-то он, уши развесив, ничего, кроме воды колодезной, и не взял.

«Ладно, может, грибов еще наберу, на прутик нанизать да нажарить можно будет», – подумав так, парень принялся глазеть по сторонам. Скажи ему кто еще в начале лета, что он такие мысли начнет думать на полном серьезе – что печеные на веточке грибы, без масла и соли, без доброй миски каши к ним, или земляных яблок, до рассыпчатости вареных, да со сметаной чтоб, он посчитает вполне себе едой, что по какой-то смутной указке пойдет через неведомые же дебри искать лучшей судьбы, что будет относиться к словам какого-то причудливого карлика со всей серьезностью – на смех поднял бы. А вот же ж… пришлось!

Грибов, к слову, Донни так и не попалось – сухо больно было с Макушки Лета самой. А там и лес кончился.

Глядь – и в самом деле, вон дорога ползет, вон и камень придорожный!

Придорожным камнем мало кого удивишь – да только вот такие древние, что на них вся вязь узорная ветрами да дождями оглажена до почти неразличимости, нечасто попадаются. Первые люди, видать, их ставили – вообще самые первые, кто в гаэльской земле по воле Сокрытых появился, наверное. «Элро. Не люди – элро. Не было тогда людей тут. Лисий народ дальше на север обосновался, да по сию пору там и живет, а других людей в Гаэли об ту пору не водилось» – в голове словно раздался чужой голос. Тихий, смутный какой-то, как издалека – шептал, вздыхал, слова вышептывал медленно, точно в полусне.

Донни потряс головой, потом недоверчиво уставился на камень – он мог бы поклясться, что это был голос именно придорожного менгира.

«Правильно»

– Кк… камень?

«Да»

– Ввв..возьми вот… – Донни трясущимися руками выудил из котомки бублик – как оказалось, последний, положил к подножию камня. – Дай доброй дороги взамен!

И, вспомнив, чего ему там еще Робби говорил, осторожно похлопал ладонью по серому шершавому боку. Камень более ничего не ответил, и Донни, опасливо косясь на него, поспешил прочь.

Меж тем поднялся ветерок. Донни обрадовался – идти стало легче. Да и вообще, пока он через лес шел, глубочайшее, синейшее небо стало затягивать низкими, густыми, точно пена в реке в половодье, комьями облаков – на это парень только сейчас внимание обратил.

Ветер торопливо гнал их, как пастушья собака, гуртующая стадо овец. Дорога стала пятнистой, точно корочка содового хлеба с сушеной ягодой, такого, какой в Зимний Излом пекут: пятно солнечного света – пятно тени. Теней становилось больше, и Донни опасливо уставился наверх :

– Вот дождя только не хватало, а!

Донни, незнамо зачем, прибавил шагу.

Один по дороге он шел недолго – вскоре его обогнала повозка, запряженная парой гнедых лошадей, породы простой, но крепкой и выносливой. На козлах, с поводьями в руках, сидел какой-то веселый мужик – сам из себя сложения крупного, борода рыжая, румянец во всю щеку, усы щегольски подвиты вверх, волосы чуть темней бороды, в аккуратную косицу забраны, одет неброско, но добротно, лет… а кто его знает! С виду – только четвертый десяток распечатал, а на самом деле сколько угодно может быть.

– Эй, паря! Светлого неба, эхехехе! Куда путь держишь?

– Да так… сам не знаю, – Донни неопределенно пожал плечами, потом спохватился и ответил: – И тебе, добрый господин, неба светлого!

– Не шибко-то оно нынче светлое, гляди-ка, как затянуло!

– Это да!

– Так сколько выжаривало-то накануне? Гроза будет, ух лютая гроза! Лорахо копья точит10 уже поди во всю! Ух гневаться будет, точно говорю! А раз тебе все равно, куда идти – так может, подвезти, а? Пока не хлынуло? У меня вон в повозке тент валяется, айда натянем да садись! Все одно в пути в одного скучно, поболтать не с кем, – рыжий мужик приветливо улыбнулся, подмигнул Донни, и тот внезапно заметил, что у мужика этого глаза-то разные. То есть – оба зеленые, только вот один зеленый ровно мох, цвета столь яркого, что такой только если разве кому из элро боги отжалеть могли бы, а второй – коричневато-зеленый, как вода в омуте на лесном озерке, глухом и темном.

Донни озадаченно поморгал – в остальном мужик был хоть куда, давешнего карлика ни чем вообще не напоминал, даже наоборот, напомнил Донни хозяина молочной фермы, что возил в замок сыры и сливки. Такой же балагур и душевный малый.

– … а там, глядишь, может и работенку сыскать помогу тебе, а? Ты ж поди потому и топаешь куда боги выведут, что ткнуться некуда, а кошель у тебя – не обижайся, парень – разве что на мышиную спаленку сгодится! – оказывается, Донни пропустил уже изрядный кусок сказанного рыжим попутчиком.

Еле как вник в суть – тот предлагал довезти, куда он сам едет, и если что, помочь с устройством. Предложение было со всех сторон заманчиво, да только Донни некстати вспомнил – Робби говорил про третьего путника.

Донни, проклиная самого себя, отказался, скомкано наплетя чего-то том, что уговорился уже о встрече до того, заврался в конец, запутавшись в собственных отговорках, и наконец просто замолк, чувствуя себя законченным дураком.

Рыжий мужик с сомнением посмотрел на Донни, покачал головой:

– Странный ты малый. Ну да как знаешь, не хочешь – дело хозяйское!

С этим подхлестнул лошадей и укатил прочь.

Донни снова потащился дальше, провожая удаляющуюся повозку полным сожаления взглядом.

Начало накрапывать. Ветер усилился. Донни полез в котомку, выволок свой плащ, нацепил его – стал похож на неопрятного дрозда, то и дело хлопающего крыльями – ветер раздувал полы и норовил содрать капюшон, приходилось прижимать его подбородком или ловить рукой.

Раздался раскат грома, в небе сверкнул лиловый росчерк молнии. И тут – хлынуло.

Да как хлынуло! Точно огромную бочку в небе над головой у несчастного путника разбили!

Вмиг вымочило и плащ, и рубашку под ним, и штаны с ботинками.

И спрятаться-то некуда – лес далеко, близ дороги сейчас только кустов заросли, а их водяные шнуры, падающие с неба, прошивали так же легко, как и худой плащ незадачливого путника.

Недалеко впереди яркая до нестерпимости молния врезалась в сухое дерево, то мгновенно вспыхнуло, и мгновенно же погасло, испустив вверх облако желтоватого дыма пополам с паром.

Донни трусливо свернул под куст, сел там, сжавшись – все равно, что от воды не укроет, а ну как гневливый Лорахо метнет и в его горемычную голову свое копье?

– Слышь, заяц! Долго сидеть вознамерился? – гаркнуло над самым ухом голосом громким и грубым, как грохот камней.

Донни торопливо вынырнул из-под капюшона, поднял глаза – прямо перед ним на дороге стоял… тролль. Нет, правда, всамделишный тролль, ровно как в историях про них говорят – словно из камня вытесанный великан! Одет в хорошо выделанные и тщательно сшитые меж собой козьи шкуры – и безрукавая рубаха, и необъятные штаны были из шкур. На поясе у огромного каменного мужчины висел топор, который Донни поднять бы даже обеими руками не смог, ботинок же у великана не было. Над головой, на вытянутой руке тролль держал огромный круглый щит, и тот надежно укрывал его от водяных потоков.

– Чего молчишь? Никогда о каменном народе не слышал? Хотя где тебе, конечно не слышал! Слышишь чего? Раз ты по этой дороге идешь, мягконогий, так верно, работу ищешь?

Донни судорожно кивнул.

– Ко мне пойдешь? Свинарник чистить!

Донни отрицательно помотал головой, боясь издать хоть звук.

– Да не боись, не съем!!! Я работников не ем, пока от них пользы больше, чем вреда! – и тролль захохотал: точно обвал горный загремел.

Донни попробовал отползти прочь, но раскисшая земля только заскользила под подошвами.

Тролль неодобрительно покосился, хмыкнул и махнул огромной рукой:

– Ладно, трус, сиди тут, на кой ты мне сдался, заячьи уши!

С этими словами он подкинул щит половчее и пошел снова вдаль.

– Это был второй, – сам себе сказал Донни. – Каков третий-то будет? Все страшнее и страшнее же встречные! Эх, отчего нельзя было с тем рыжим мужиком поехать!

Но уж делать нечего – раз ввязался, так иди до конца!

Как это бывает часто с летними ливнями, этот дождь был хоть и яростным, но непродолжительным.

А вот вымочил он все основательно! Посетовав, Донни понял, что придется разводить костер да сушиться, иначе с недужной хворью какой слечь недолго! С костром тоже пришлось повозиться, все было такое сырое, что не спасали даже сухие комки трута, которые каким-то чудом таки уберегли в котомке от воды промасленная тряпица и лоскут кожи. Но вот – затеплилось, занялось!

Донни уселся сушиться. Это тоже оказалось небыстро, ну да куда деваться-то!

И, пока суть да дело, не заметил он, как зазолотилась над кромкой гор вдалеке полоска просветлевшего неба, как вспыхнули подбрюшья низких облаков медным сиянием… короче, проворонил Донни, как вечереть взялось! И, хотя до темноты была у парня еще пара часов – а куда ткнуться-то? После ливня этакого под кустом не прикорнешь, как раньше бывалочи! Остается только – идти, пока можно, а потом снова стараться развести костерок и пересидеть темноту…

Внутренне стеная, Донни загасил чахлые угольки, оставшиеся от его костерка, вскинул еще влажную котомку на плечо и нехотя пошел вперед. Ноги ныли от долгой ходьбы, живот тянуло от голода, настроение было ни к лешему, к тому же – Донни сделалось страшно. Ну а кто ему в следующий раз попадется?!

И так шел он, сжимаясь от страха на каждый излишне громкий звук, раздававшийся в вечерней тишине, пока не повстречалась ему старуха. Старуха эта, необычайно древняя, согбенная, мало что не горбатая, не шла, она стояла на дороге, и с приглушенной руганью растирала колено. Опиралась карга на высоченную, искрученную, как и она сама, клюку с причудливым навершием – Донни показалось, что это настоящее птичье гнездо, в которое зачем-то впихнули фонарь. Облачена старуха была в какие-то невообразимые многослойные лохмотья, наподобие истрепанной мантии, светлые, неопределенного цвета – то ли серые, то ли белесые. На голове ее был капюшон, из-под него свешивались очень длинные сплошь седые космы. Зловещего в фигуре древней бабки ничего Донни не увидел, а бормотание ее иногда прорезывалось чуть ли не жалобными нотками – и потому парень даже слегка приободрился. Чего ему бояться бедной старой женщины, которая, видно, недужит ногами и оттого идти ей тяжело?

Донни поравнялся с нею:

– Вам помочь, может?

Карга чуть выпрямилась – точнее, отняла руку от колена и подняла голову. Зыркнула подозрительно:

– Тебе чего? – голос у нее оказался скрипучий, точно несмазанная дверь, но без шамкающих ноток.

– Помочь, спрашиваю, может, чем? – Донни снова чуть струхнул от бабкиного взгляда, да к тому же понял про нее как-то сразу две основные вещи – во-первых, росту ходячая древность эта была немалого, и только согбенность стана делала ее все-таки пониже, чем сам Донни, а во-вторых, не шамкала старуха потому, что у нее оказались на месте все до единого зубы. Лицо у незнакомой старухи было тоже наипримечательнейшее – резко обведенные скулы, худые впалые щеки, по-мужски высокий лоб, изрезанный морщинами, косматые седые брови, сходящиеся на вдавленной переносице крыльями хищной птицы, горбатый крупный нос, а под ним – тонкогубый рот, брюзгливой подковой изогнутый вниз. Еще глаза – злым гнилушечным отблеском из запавших глазниц зыркают, ух и пробирает!

Донни уже пожалел, что заговорил со странной старухой, ну да а куда теперь отступать-то? К тому же – она и есть третья встречная.

– Обобрать поди собрался бедную женщину, да? – она обличительно ткнула в него пальцем. Страшный образ развеялся – она говорила, как самая обычная бабка, на дне самоуверенного голоса можно было различить подозрительно-испуганные нотки.

Донни про себя выдохнул – ну, ведьма или еще какая чертовка так бы не стала говорить! Ночные и сами кого хочешь… оберут. До косточек.

– Ну что вы такое говорите! Как я могу обидеть вас, вы мне в бабушки годны!

– Скорее уж в прабабушки, пострел, – хехекнула старуха и снова посуровела: – Чагой-то тут шарисси в ночь?

– Работу шел искать. Заплутал вот малость…

– Работу? Ну-ну, работничек! Босявка деревенская!

– И ничего не босявка! – обиделся Донни. – Вон, ботинки еще хоть куда!

Старуха зашлась каркающим смехом, сложившись чуть ли не пополам.

Донни насупился, потом вспомнил – ему непременно нужно напроситься в помощники к этой бабке, и приступил к ней с заискивающе-ласковым говором:

– Ну куда же вы в ночь, почтенная, идете? Вижу, вам идти непросто, ноги не те, как моя вот бабушка приговаривает часто, а вы еще и с котомкой… Давайте, я вам хоть ее помогу нести, да провожу, куда вам потребно!

– Это уж не на работу ли напрашиваешься, а? – старуха резко перестала каркать и кашлять, снова разогнулась и чуть шугнула клюкой нахального парня. На костлявых запястьях зазвенели многочисленные браслеты, и звон их поведал, что они из чистого серебра. – Ты это, иди, куды шел! Нужен ты мне больно!

– Ну а вдруг да нужен, а, уважаемая? Я работать, сколько скажете, буду! Некуда мне идти, вот честно – некуда! Возьмите – хоть коз пасти, хоть дрова рубить, хоть строить-пилить, хоть за свиньями чистить – на все годен!

– Уж не научил ли кто, а? – она строго свела брови и пристукнула по земле посохом-клюкой.

– Нет, нет, что вы! – истово заотпирался Донни. – Ну правда некуда мне деться! Ух и я и перетерпел всякого с Макушки Лета, не знаю уж, куда и податься-то! Не хотите брать на работу, так хоть подскажите, куда идти, чтобы не пропасть совсем?

– Врешь… и не врешь одновременно, – старуха удивленно склонила голову к одному плечу, став разом похожей на огромную сову. – Про податься некуда – не врешь. Равно как и что вляпался по уши. А вот что научил кто… ну да ладно, гроза тебя заешь, раз уж сообразил, как на эту дорогу выйти… ну или так свезло тебе, эхехехе! Идем, очесок кошачий, коли никому и в самом деле не сдалась твоя башка беспутная. Котомку тащи, в самом деле! А за руки хватать не смей – отшибу!

Донни живо подобрал прочь протянутую было поддержать старуху под локоть руку, поймал брошенную котомку и, проглотив уничижительное ругательство, двинул следом. Котомка старухина, надо сказать, весила неожиданно много – будто камней в нее напихали! А она ее так небрежно на плече тащила! Донни, ловя ее, чуть колено себе не отшиб, а она… ровно сама старуха из железа сделана! Торопливо вскинул котомку на плечо напротив своей, пристроил, чтоб по боку не била, и рискнул спросить:

– Величать тебя как, почтенная? Я вот – Донни из Бо!

– Гаэфа11 по прозванию Хэмриде12, так величай, – отозвалась старуха, и, сверкнув очами, вновь устремилась вперед, да так проворно, что Донни сам еле поспевал, пыхтя и подпрыгивая на колдобинах.

Ух и глаза у старухи были! Лиловые болотные огни, взблеск молнии в ночном непогодье, шляпки тонконогих грибов в ведьмином кругу, мертвецким светом горящие! Так взглянешь – ну серые, чуть с синева по краям, ну ладно, не чуть, и правда ненастным лиловым скорее, а не синим отмечены… но как вот так сверкнет взглядом, прошивающим, точно каленая спица – так почему-то необъяснимо сразу хочется зарыться в палую листву и мох, или под пень забиться, к ужам в нору, да не высовываться, пока не погаснет лютый ледяной огонь под мохнатыми седыми бровями.

Старуха перебирала ногами споро и уверенно, не смотря на явственную хромоту, и, казалось, клюкой себе помогает больше по привычке. Очень скоро она совершенно внезапно нырнула в придорожные кусты, так что Донни сперва почудилось, что та в них растворилась. Издав придушенный возглас не то изумления, не то испуга, он ринулся следом – и обнаружил какую-то полузаросшую тропку. Бабка никуда не делась, все так же бодро ковыляла впереди, и светлый ее балахон маячил впереди, как клок тумана.

Окончательно завечерело, и начали потихоньку из теней от кустов и деревьев выползать все сгущающиеся сумерки. Это только в чистом поле или высоко на вершине горы темнота может на тебя упасть сверху, как коршун с неба. В лесах же, низинах и ущельях она сгущается, вырастая из этой вот удлиняющейся синевы теней.

Под низко нависшими над тропкой ветвями засумеречело и того раньше, не успел Донни оглянуться – и ночь вокруг уже! В темноте под ноги стали то и дело попадаться камни да корни, и парень то и дело спотыкался. Старуха же, услышав за спиной его ой да ай, заворчала под нос и резко остановилась – Донни едва не налетел на нее. Встряхнула клюкой, повозилась со своим гнездом-фонарем, затепливая в нем огонек – тот засиял каким-то гнилушечным голубовато-бледным светом – и двинулась дальше.

– Не пялься так, это рудничный свет-камень, горные добытчики таким в раскопах своих пользуются, чтоб огня открытого не запаливать, – скрипуче пояснила старуха, хотя Донни ничего не спрашивал.

Тропка петляла и извивалась, и, судя по всему, взбиралась куда-то вверх – точнее Донни сказать не мог, до того непривычно-непроницаемая тьма вокруг настала. Пропади вдруг вредная старуха со своим жутковатым светильником – так и вовсе ни руки собственной перед носом не увидит! Куда идти будет – незнамо! Так что – вперед, вперед, и не думать, что это за бабка такая.

Вскоре они и в самом деле взобрались на какой-то холм – тропка стала еще уже и пошла круто вверх, заодно позади остались кусты и ветки деревьев над головой. Только вот светлее особо не стало – уже ночное небо плотно обкладывали тучи, не пуская на землю ни блеска звезд, ни лунного луча. На холме темной глыбой высился приземистый, но основательный дом. А вокруг него… сперва Донни показалось, что ограду вокруг домика усеивают такие же «рудничные светильники», только отчего-то очень маленькие и поставленные попарно. Но нет же! Они принялись двигаться и мигать, и лишь спустя несколько жутких минут, когда до слуха Донни донеслось тихое «мрр-мяааа», он понял, что это всего-навсего кошки, что вышли встречать свою хозяйку. Правда, сказать «всего-навсего» было бы тоже немного преуменьшением – кошки все, как одна, здоровенные, и было их много. Да еще на крыше и на старой корявой ели близ дома сидели совы – не меньше полудюжины, и они тоже сверкали огромными глазами. Птицы оказались ручные – приветствовали хозяйку уханьем и хлопаньем крыльев, а та им что-то защелкала-зашипела по-птичьи в ответ.

Отняла у Донни котомку, вынула из нее что-то, обернутое бурой тряпицей, принялась кидать птицам да кошкам. Судя по цвету заскорузлой тряпки, да последовавшему жадному урчанию и возбужденному хлопанью крыльев – это было мясо. Донни пожал плечами – ну мясо да мясо. Купила поди на ферме своей домашней живности обрезков, экая невидаль! И в самом деле, на этакую ораву окрестных мышей и на лигу вокруг досыта не наберешь – вот и подкармливает.

Зачем старухе столько кошек да еще и ручных сов, Донни не стал раздумывать, опять же – причуды на старости лет любые могут завестись. До душевного здоровья хозяйки ему дела не особенно много – лишь бы платила как положено, ну да и помочь все-таки смогла, если карлик, а за ним и Робби с хутора, не соврали. Что бабка все-таки ведьма, Донни понимал скорее с радостью. Кому, как не ведьме, помочь в его беде?

– Ишь, снова таращится… Чаво узрел дивного? Котей да птах не видал ранее? – Старуха иронично хмыкнула.

– Но их так… много!

– И должно быть много! Кто иначе дом стеречь будет, покуда меня нету? Ну, чаво все смотришь, будто узоры на мне увидал какие? Все ты, милок, правильно понял, ведьма я. Что за дело тебя ко мне привело, потом выясним, а пока – затопи-ка печь, бездельник! Да на стол подавай, что там на ней имеется – проголодалась я!

Говор у старухи был странный. Это деревенское «чаво» и «милок» плохо вязались с пронизывающим взглядом, угрожающим носом – вороньим клювом выгнутым натурально, да привычкой клацать крепкими, белыми, что свежее молоко, зубами и дерганой резкостью движений. Казалось, она каждым словом насмехалась над простаком-работничком, но тот решил, что стоит сцепить зубы да потерпеть. За строптивый нрав ему уже два места работы накрепко заказаны оказались, не хотелось и сейчас так же вылететь… что станет, если вот эта старуха вздумает его проклясть поверх пожеланий злобной горной колдуньи, буде он ей не приглянется, Донни предпочел не думать.

Донни, споткнувшись на ровном месте от окрика, все же бросился выполнять поручение.

О, на печи много чего нашлось! И здоровый горшок ароматной похлебки, и баранья ребрина копченая, и большущий круглый хлеб, ровно только что выпеченный – теплый и хрусткий! Донни быстро поставил яства на стол, смотался по старухиной указке еще на ледник за домом и принес сметаны да моченых ягод, ну и занялся печью – раз уж повелели, надо делать!

Поставил на печь еще горшок поменьше, с ягодами шиповника да травами, что залил чистой водой по приказанию хозяйки дома. Травы-ягоды в него были насыпаны заранее, и, кроме веточек полевой мяты и собственно ягод, он ничего в том горшке не опознал, оттого Донни не знал, что это выйдет – просто питье али зелье какое?

Пока он туда-сюда мотался, старуха принялась за ужин – ела она быстро и исключительно бесшумно. То и дело мелькал острый нож, начисто снимающий с косточек мясо – так, что потом этой кости даже псу не пожалуешь, от хлеба, не отрезая ломтей, бабка отрывала крупные куски и сразу отправляла в рот, при этом хоть бы крошку обронив! Что до горшка с похлебкой – постукивание деревянной ложки о его стенки и донышко через какое-то время заставило Донни одновременно ловить ползущие на лоб брови и придерживать урчащий от голода живот.

Печь уже ярко пылала, и он, устало привалившись к лавке близ печи, уселся прямо на пол и жалобно протянул:

– Госпожа Гаэфа, дай мне хоть кусочек чего-нибудь!

Старуха хмыкнула, искоса глянула на него, вычерпала последние капли супа, наклонив горшок к себе, облизнула ложку (Донни при этом заметил, что зубы у старухи как-то по-особенному заострены, так, как у жрецов воинственных богов – Лорахо и Охотника – иногда водится) и, подумав, бросила ему кусок каравая, обмакнутый в сметану.

Донни его жадно ухватил обеими руками на лету – обляпался, конечно, но да не привередничать же! Смел в миг, руки облизал, даже не думая, как он со стороны смотрится – уж больно жрать хотелось.

– Хватит с тебя, попрошайка. Не наработал еще на кормежку добрую… Наливай-ка завару! Да меду положи, вон он, в черном горшочке, на полке! – Старуха встала, и клубившиеся у ног ее кошки развеялись по дому, как клочья тумана – бесшумно и мгновенно. Только глаза из углов сиять остались.

Донни постарался так аккуратно, как мог, выполнить и это поручение, за что получил дозволение нацедить питья с медом и себе, да вымакать остатки сметаны куском хлеба. Пренебрегать дозволением он не стал, тихонько дивясь про себя старухиному аппетиту – столько всего и взрослый могучий мужчина не уплел бы с такой легкостью и скоростью!

Ведьма же, взяв здоровенную кружку, пересела ближе к окну, на котором теплилась толстая оплывчатая свеча в блюдце, и, положив котомку себе на колени, принялась вынимать из нее и раскладывать по лавке разные диковины. Подавляя любопытство, Донни старался не глазеть на то, что же такое она там раскладывает. Пару раз все же не удержался – но ничего особого, кроме каких-то тонких косточек, связанных в жутковатое подобие бус тонкой веревочкой, не увидел. Ну пучки трав, ну птичья лапка, ну перья да мешочки с чем-то сыпучим… не его ума дело, скажет ведьма, если он нос сунет, и права будет, это Донни в общем-то живо сообразил.

– Посуду не трожь, горшок еще расколотишь, чего мне потом, в твоем черепке похлебки себе варить? – одернула его Гаэфа, когда, желающий проявить себя получше, парень собрался было убирать со стола. Тот послушно отошел в сторонку, принялся от нечего делать озираться и крутить головой. Предположение о горшке и замене его Донни слегка напугало, и он так пытался скрыть замешательство. Правда, убранство дома – то, что можно было рассмотреть в таком скупом освещении – его не воодушевило. Связки трав под потолком да кореньев это ладно, это в любом доме такое не редкость. А вот всякие звериные черепки, мышиные шкурки да куча банок-склянок, не пойми какими знаками изрисованные, заставляли опасливо почесывать загривок. Еще и кошки кругом, глазами сияют, вот жуть! Было страшно – но и вместе с тем страшно любопытно. Донни начал мелкими шажками расхаживать по дому, приглядываясь все внимательнее.

Это старуха тоже заметила и продолжила:

– Теперича прижмись, по дому не шатайся, слушай сюды. Ко мне ты на службу напросился не за просто так, Донни из Бо, это я и без тебя знаю, можешь враньем себя не утруждать. Служить мне не так-то просто, но, если сдюжишь – получишь, чего тебе более всего нужно будет. Да сверху еще сможешь три вопроса задать, какие пожелаешь, и получить честный ответ на них. Но не раньше, чем я решу, что срок твоей службы вышел! Есть еще у меня два правила – врунов-болтунов я не люблю, и любопытных излишне. Так что нос свой укороти да думай, прежде чем брякнуть что. Ну и поперек мне говорить не смей! Это понятно?

– Понятно, – кивнул парень.

– Тогда шуруй спать, не мешайся, – старуха взмахом руки указала на неприметную дверь, за которой обнаружилась каморка, почти полностью занятная сенным тюфяком. – Завтра о прочем поговорим!

Дважды Донни повторять не пришлось.

Как ни любил Донни спать подолгу, а все равно, перед рассветом проснулся, услышав возню в доме и голоса. Голоса-то его и заинтересовали – он был точно уверен, что, кроме жуткой бабки и ее кошек, здесь никто не живет. Или пришел к старухе кто спозаранку?

Одолеваемый любопытством, он приоткрыл дверь и уставился в щель. Но никого из людей не увидел – только вот на столе сидели кошки и мыли посуду – сперва начисто вылизывали, а потом брали лапками и опускали в стоящий там же, на столе, здоровый медный таз с водой. Оттуда чашки-миски сами выскакивали и укладывались на полотенце на посудной полке. Парень завороженно уставился на диковинное зрелище – по счастью его никто не заметил. Дольше всего кошки возились с большим суповым горшком, но управились и с ним. Как бы ни были заняты кошки, увлекшегося подглядывателя они все же увидели, зашипели и загорбились. Одна из них спрыгнула со стола и, злобно выгнувшись, пошла к двери каморки. Донни торопливо захлопнул ее и снова повалился на тюфяк, прикинувшись спящим. Вскоре, правда, и прикидываться не понадобилось – он снова заснул. А совсем поутру, когда ведьма, забарабанив в дверь, принялась ругать своего работника и требовать немедленно просыпаться и приниматься за дело, парень вообще решил, что ему это приснилось.

Старуха, по-видимому, собиралась снова куда-то на весь день – стояла у порога с клюкой в руке, с котомкой на плече и с корзинкой в руке еще.

– Давай-давай, продирай ясны очи, Донни из Бо. Я на весь день по делу ухожу, точно так же, потемну вернусь. А ты, работничек, во дворе прибраться должон будешь, дров побольше нарубить – вон сарайчик дровяной пуст уже почти, да еще для начала коз сегодня пасти пойдешь, ну и загончик им почистишь да воды свежей задашь всей скотине. Все, что тебе понадобиться за день может, на столе вон под полотенцем да на заднем дворе найдется, дом перед уходом накрепко запрешь.

– Куда коз-то пасти идти? – только и спросил Донни

– Козы и без тебя знают, куда идти, ты им главное разбегаться кто куда не давай, кучно держи! А вот как небо чуть вечерним золотом подернется, так и домой их заворачивай, – старуха зыркнула на сонного работничка от двери, хлопнула ею крепко о косяк – так, что сковородки да горшки на печи подскочили – и была такова.

Донни хотел чего-то у нее спросить, побежал следом буквально через миг – да только за дверью старухи не оказалось, ни на тропке, от дома сбегающей вниз, ни на дороге, виднеющейся меж ветвей чуть в стороне, ни за домом, ни даже над – парень зачем-то даже вверх глянул. Ровно в воздухе развеялась!

Дом – ему вчера не показалось – в самом деле стоял на зеленом крутобоком всхолмьи, под горкой же тек ручеек, слева раскинулся буреломистый лесок, через который они и шли, справа – луговина, а дальше снова начинались холмы да леса.

– Ну и домок! Вот так городьба-усадьба! Куда ж я нанялся? – почесывая в затылке, принялся расхаживать вокруг Донни.

Снаружи дом вчера он толком не рассмотрел, сейчас же этим и занялся. Дом был до половины сложен из сероватого камня, выше – из дерева слажен, крыт вереском. Над входом красовались четыре черепа лесных козуль с рогами – на четыре стороны света направленными этими самыми рогами. На рогах одной, верхней, на север глядящей, висел фонарь вроде того, что старуха Гаэфа на посохе таскала. На рогах на закат глядящей – какая-то странная плетенка из стеклянных бусин да перьев на веревочках, паутиной натянутых в ивовом ободе. У «рассветной» на лбу алел ярко-красной краской знак намалеванный, а южная, метящая рогами в землю, отчего-то в глазницах имела по блескучему стеклышку вставленному. По плашкам дверного короба вилась затейливая резьба с переплетенными вихрями, снежинками и летящими в погоне за кем-то хищниками вроде то ли псов, то ли рысей, то ли вовсе лисиц, а то и всех вперемешку – такое украшательское излишество раньше парень только в самом замке видел. На самой двери имелась крупно выписанная незнакомая Донни руна-знак. Поразмыслив, Донни решил отчего-то, что это первая буква старухиного имени. Ишь ты, Гаэфа Хэмриде! Имечко какое-то… не здешнее. Прозвище-то ладно, звучит-то оно вполне по-здешнему, по-горному, старомодно только донельзя, ну так, может, на старом горном диалекте и есть… а вот имя! Имя такое разве что с Побережья может родом быть, так где оно, Побережье то!

Дивности и странности дома, впрочем, на расписной двери не завершились, а только начались. Над окнами некоторыми тоже болтались путанки из бусин и веревочек с перьями, в чердачном проеме маячила сонная совиная физиономия, в крышу был воткнут шест с привязанными цветными лентами и сушеными птичьими лапками. Над кровлей дома махала лапами старая косматая ель – на ней Донни насчитал не меньше полудюжины дупел, в которых, он помнил, тоже должны жить совы. Оградой дому был плетень, густо утыканный черепами зайцев, землероек, разных птиц и прочей мелкой живности, ровно как в обычном селе – битыми горшками, и он еще в двух шагах прочь от дома был повторен по контуру выложенными в два ряда крупными камнями – это все вместе довершало картину странного места.

– Эк я еще об эти каменюки не споткнулся вчера по темноте! – подивился Донни.

Снова вернулся в дом – чего там, есть чего пожрать, или снова впроголодь день куковать?

Пожрать нашлось, как старуха и сказала, под полотенцем – несколько вареных земляных яблок, пучок привядшего лукового пера, кус хлеба – чуть подсохшего, но годного. Да еще, вот хорошо, щербатый кувшин с пахтой. Едва до половины только полный, но ничего, сгодится и так. После вчерашнего-то старухино угощение показалось едва ли не княжьей щедростью!

– Не стал бы с вечеру еду клянчить, она бы тебе супца оставила, да и мясца бы тоже отжалела! – раздался тонкий ехидный голосок откуда-то. – Прошлому работнику, помню, так и ужиналось, он тоже с нею заполночь поздно пришел, голодный донельзя!

Снова карлики небось? Да нет, голосок-то непохож!

Донни покрутил головой, едва не облившись пахтой – но никого не увидел. Дома вообще пусто стало – точно и кошки куда-то все разбежались. Нервно сжевал кус хлеба, выпил половину пахты – и пошел смотреть, чего ему там работать на день велено было, а о голосе решил не задумываться.

Сперва нарубил дров – дровник и в самом деле почти пуст был, и работы предстояло немало. Хотя полный сарай, знамо дело, он за сегодня не набил бы – потому что через какое-то время из загона для скотины началось раздаваться злобно-капризное мемеканье и глуховатые тычки рогами в стены. Козы требовали пустить их попастись. Что ж, и в самом деле – стоит выпустить!

Ух и козы оказались у старухи!

Всем козам козы!

Красивые, точно пуховые облака, с белейшей, шелковистой длинной шерстью – ровно снег или свежее молоко, с узкими точеными мордочками, острыми изящно выгнутыми рогами – до того блестящими, точно их специально отполировывали, и полными презрительного превосходства длинными золотыми глазами. Очень красивыми и очень, очень надменными – в одной козе на трех королей норова хватило бы. И было их много – большая дюжина13, не меньше!

Едва Донни отпер загон, они нахально устремились прочь, игнорируя самого Донни, точно колоду для колки дров посреди двора.

Что оставалось Донни делать? Только хватать хворостину и бежать следом, пока дивное стадо не разбежалось прочь! За таких чудесных коз старуха и в самом деле с него спросит – с этими даже те, что у тетки Аймиле жили, рядом стоять недостойны. Кажется, примерно такого же мнения козы были и о самом Донни – что ему с ними рядом стоять это для них, коз, оскорбление. Ну они и не стали стоять на месте, а радостно устремились куда-то вниз, под горку, туда, где за ручьем раскинулась луговина. Там они, к счастью и облегчению горе-пастуха, принялись мирно щипать траву, из озорства объедать редкие кусты да шутливо бодаться друг с другом. Донни выдохнул – ну чего еще, вот они козы, тут, пасутся… можно и прилечь пока под кусток. Для верности он пересчитал рогатые головы, уверился, что все они тут – да и прилег. Надвинул шапку на глаза, только изредка поглядывая, как там старухино стадо. Стадо, казалось, занято только сочной травой и ничем больше, ходит плотной кучкой, удирать не собирается… будто это не они наперегонки неслись сюда!

После вчерашней грозы воздух над лугом был что цветочно-травяной взвар на меду – горячий, густой, неподвижный, дурманно-убаюкивающий. «Влажно и душно, да еще со вчерашней дороги как следует не отоспался», – пожалел себя Донни. – «Подремлю-ка я, пока все тихо!» И смежил глаза, проваливаясь в сладкую дремоту.

Это было большой ошибкой. Златоглазые нахалки-козы только того и ждали, казалось – иначе чем объяснить, что, стоило из-под куста раздаться раскатистому храпу, одна из коз – более наблюдательный, чем Донни, человек бы наверняка понял, что главная тут, в этом небольшом стаде, именно она, буде козла-вожака в компании рогатых безобразниц не имелось – подошла ближе и пристально уставилась на человека под кустом. Другой бы проснулся под жгучим золотом взгляда, льющимся из узких щелок козьих очей – но нет, и тут Донни показал себя с самой растяпистой стороны. Коза-вожачка коротко мемекнула, потыкала в Донни заостренным копытцем и как-то совершенно по-человечески фыркнула – пастух спал, точно зельем опоенный, и знать ничего не хотел ни о каких козах. Посему белоснежные животные рассудили по-своему и, собравшись группкой, тихо и быстро покинули знакомый лужок.

О, какая была неожиданность, стоило Донни разлепить глаза!

Уж он бегал-бегал по лугу и ближайшим зарослям, уж искал-искал удравшее стадо, а ни пушинки, ни следа копытца не сыскал – точно козы старухины вдруг обучились летать! Сколько ни звал он, те и не подумали показаться. Да и с чего бы? Донни и так понимал, что бесполезно: коза нипочем на зов не пойдет, если не захочет – а что эта надменная козья белая кость, что посапывала в старухиных загонах, не пожелает к нему выйти, он был уверен. В конце концов, не для того сбегали! Поискав еще – до полного отчаяния, будем честны – он побрел до дому. Оставалось лишь надеяться, что, наблукавшись, рогатые нахалки вернутся сами, ведь дорогу-то они точно знали, Донни то видел. Пришел, сел со страхом ждать старуху – попутно нервно дожевал земляные яблоки, хотел запить остатками пахты, да ту за день кошки, видать, вылакали – вон вьются кругом, недобро посверкивают глазами… где только поутру прятались! И экие они все причудливые – окрасок таких Донни и вообразить не мог. Одна чернее сажи и с глазами, что у козы, такими же золотыми, другая – вот диво – зеленая, что ветка еловая, третья белая-пребелая, четвертая ярко-рыжая, что огонь, смотреть больно, и так каждая – в чем-то да необычайна! Правда, необычнее зеленой была разве что лиловым отливающая серая, но что все кошки ведьмины ох как непросты, даже Донни понимал.

Внезапно Донни подумал – кошек много, и они наверняка голодны. Ну а как старуха припозднится или вовсе не придет – вдруг кошки его самого, Донни, съедят? Если все разом накинутся-то! Эвона какие здоровые, ну и клыки у них – что у рысей! Донни помотал головой, сам подивившись своих мыслей. Нет, храбрецом он никогда и не был, но и трусом себя считать не привык. Но все же – вот как смотрят! Точно примериваются, куда зубы половчее сперва вонзить…

От расправы кошек – даже если она была всего лишь порождением гулкой после дремоты по духоте головы Донни – его спасло появление старухи. Как она и обещала, явилась точно так же, по сумеркам.

Накормила снова кошек, принялась возиться и сопеть в углу, разбирая что-то из корзины и котомки, потом, наконец, поворотилась к Донни:

– Ну, чего, как там мои козы?

– Ааа… ээээ… нуууу…

– Та-ак! Чего темнишь, а ну выкладывай!

Донни уже совсем было приготовился к всему самому худшему, набрал воздуху в грудь и прикинул, успеет ли он пробежать мимо старухи к двери да задать стрекача, чтобы спрятаться, пока та будет буйствовать – как из сумеречной синевы за окнами донеслась до отвращения уже знакомая мелодия.

Все тот же проклятый звонкий вистл и песенка, так любимая зловредным Улганом!

Старуха, заворчав, развернулась и снова вытекла за дверь – ровно клок тумана. Донни мимоходом поразился – вот вроде она хромая, горбатая, и шаркать должна же, а ходит бесшумно, точно плывет!

Раздираемый досадой, страхом и любопытством, парень тоже вышел из дому – да так и обмер!

Да, и вистл был тот самый, и сам карлик именем Улган прилагался. А за ним, выстроившись в ряд, поднявшись на задние копытца и пританцовывая под мелодию, следовали бабкины козы!

Улган опустил дудку, широко, по-разбойничьи ухмыльнулся и заявил:

– Ну что, хозяйка! Принимай работу, эхехехехе! Облажался твой мил-друг работничек!

Козы, приняв нормальное для них положение, кучкой собрались вокруг хозяйки, замекали тоненько и жалобно, точно потерявшиеся дети, принялись ласково тыкаться носами в руки старухи. Та дотошно пересчитала и осмотрела свою скотину, потом процедила сквозь зубы:

– Да уж вижу… – и при этом Гаэфа посмотрела на Донни так, что ему показалось, будто сейчас пятки к земле примерзнут.

Поворотилась снова к карлику:

– Чего тебе в этот раз за услугу?

– Ну ты ж, хозяйка, меня знаешь! Мы вообще народ простой, непривередливый, чего дашь – тому и рады…

– Ну-ну! – ехидно хмыкнула старуха. – Кто у меня в прошлый раз кремень с кресалом из синего железа выдурил?

– Уоооо, хозяйка! Нам с братьями без него никак! К тому же чего, я виноват, что ли, что…

– Так! Цыц! Неча при чужих ушах о наших делах трепаться! Чего тебе?

– Настойки огнецвета отжалей?

– Так и знала! Ну да обожди, сейчас… чего с тобой поделаешь!

– Вот, вот, хозяйка, ты мудра безмерно, всегда говорил! Даже и добавить нечего!

Старуха скрылась в доме, а Улган подмигнул оторопевшему Донни, что стоял ни жив, ни мертв:

– Не боись, паря, авось по первому разу в котле не сварит! Я тебе, кстати, чтоб ты понимал, вроде как голову спас! Так что ты мне немного должен будешь. Спросить когда должка – ну это я еще подумаю. Вообще, конечно, скажу тебе по своей доброте противоестественной – ты редкий долбоклюй, мил-друг! Чего отказался от дудки? С этой дудкой любого, у кого умишка, как у той козы, умаслить можно! Взял бы – пас тех коз, да горя не знал! Ну и девок, что поглупее, тоже, эхехехехе! Ты ж это дело любишь! Тебе, мил-друг, с умными женщинами связываться не след – один раз вот рыпнулся, до сих пор хлебаешь!

– Ты про горную? Или про так защищаемую ею, ту маленькую рыжую потаску… – договорить Донни не дали, дверь в дом снова хлопнула и Гаэфа, передавая карлику какую-то склянку, туго завернутую в кусок льна, сверкнула глазами на Донни еще более злобно:

– Пасть прихлопни, поганец! Мало что сам, огрызок этакий, вляпался, так еще и виновных где-то на стороне ищет!

Карлик, приняв склянку, рассыпался в многословных благодарностях и раскланялся с преуморительными ужимками.

Собрался было уходить, но Донни окликнул его:

– Улган! Продай дудку, а?

– Ээээ нет, мил-друг! Во-первых, на что ты ее купишь? Голову заложишь, что ли? Так это я и сам возьму, коли мне понадобится, хахаха! А во-вторых – нельзя продать ее. Сменять или подарить можно, а продать или украсть – нет. Давай, иди, Белая Старуха сегодня, конечно, крепко зла, но ты лучше сразу получи положенный нагоняй, чем прятаться – она уууух какая злопамятная, и со временем только злей делается! Шуруй, бестолковая да бесталанная твоя душонка!

Делать нечего – потащился Донни в дом.

Старуха сидела за столом, ужинала. На Донни, приткнувшегося у печи, и глазом не повела. Доела, убрала остатки, пересела к окну снова – на сей раз взяла прялку да веретено. Кудель была на прялке белее облака – знать, с тех самых коз пуху начесано.

– Ну? – скрипуче начала она. – Винись давай!

– В чем?

– И он еще спрашивает! Будто не в чем!!

– Прости, хозяйка. Не уследил я за козами, до того, как погнал их, работал, умаялся, вот и смежил глаза на секунду – а как открыл, так и… Повинен я, правда, но не казни уж, я исправлюсь!!

– Ну это, конечно, крепкий проступок – ты даже представить не можешь себе ценность этих коз… но далеко не самый страшный, что за тобой водится! Дале винись, отчего ты долю свою профукал так, что сюда забрел аж, да на мою горемычную голову свалился, айтирово14 наказание!

Донни замялся – говорить вредной бабке все как есть ужасно не хотелось. А не говорить – ну а как помощи-то испрашивать тогда?

Принялся рассказывать, стараясь, как он это умел, обходить самые неприглядные моменты, припорашивая их след мукой недомолвок. Правда, старуха оказалась цепкой, что клещ, и на каждой такой недомолвке грубо и резко окрикивала: «Не смей мне голову дурить, стервец!»

В конце концов, обливаясь то холодным, то горячим потом от ужаса перед хозяйкой – та с каждым словом его делалась все страшнее, чернее, злее и мрачнее, точно распухающая грозовая туча, и будто даже в размерах увеличивалась – вынужден он был рассказать все, как есть.

– Ну ты и отрыжка земная, – в конце концов промолвила старая Гаэфа. – И не то столь худо, что ты натворить успел, а то изрядно худо, что ты при этом считаешь себя невинным ягненочком!

– Я только за руку ее взял!

Гаэфа забулькала, закаркала, давясь истерическим хохотом:

– Оооо, гляди-ка! За руку он ее только взял, ну и ну! Экие дети Охотника15 добрые нынче стали! Вот когда я молодая была, тебе бы эту руку отрубили, а то и голову в придачу! – и снова зашлась в потоке скрипучего хохота.

Потом вдруг резко оборвала веселье, прянула вперед и вперилась тяжко, не мигая, прямо в глаза Донни, цепко ухватив того за плечо:

– К тому же ты нагло врешь. А я ведь предупреждала, не смей мне врать! За руку! Не взял, а схватил, и при том, что дева сказал тебе – не желает она тебя видеть и разговоры с тобой вести! Ты, может, еще чего утаил, а? Может, тебе не впервой было, и раньше бывало за тобой такое, что мог ты насильно женщину на ложе волочь да руки ей выкручивать? А? Ааа?!

– Нет! Никогда, госпожа Гаэфа, вы чего, ни за что, вы же знаете, за это и в самом деле голову, а то еще и чего похуже, отрубить могут!

Старуха его выпустила, брезгливо оттолкнув:

– Ишь ты, чего похуже! Видать и в самом деле голова тебе только для шапки, а думаешь ты тем, что у тебя, бездельника, в штанах обретается! Ну да могу тогда повеселить тебя – оное там у тебя без дела будет обретаться, покуда гнев светлой госпожи из высокого замка над тобой не развеется.

– То есть? – похолодел Донни. – Чего?

– Не портить тебе девок, вот чего! – гаркнула старуха, явно наслаждаясь замешательством на одутловатой физиономии работничка.

Тот лихорадочно засоображал, почесывая в затылке:

– Так… эээ… вроде как бы и не жалу…

– Это ты пока не жалуешься, – старуха ядовито захехекала. – Вот как бы до дела дошло, так сразу запел бы по-другому! И ни одна притирка от травниц тебе бы и не помогла, так и знай!

– И что мне делать? – заскулил Донни, то краснея, то бледнея – опасность стать совсем негодным по любовной части Донни напугала пуще угрозы головы лишиться.

– Ты ж ко мне явился, чтоб я тот гнев и ту недолю, что тебе от него выпала, развеяла? Пока что – честно тебе скажу, не хочу я этого делать, ну да уговор есть уговор, на работу-то я тебя взяла. Коли выслужишь – сниму. А будешь так же, как сегодня работать – еще добавлю, чтоб мало не казалось! А теперь марш с глаз моих долой! Завтра вон свинарник чистить пойдешь, раз такой беспутный!

Донни, повесив голову, потащился в свою каморку – деваться-то и в самом деле некуда!

Свинарник чистить, думал поутру Донни, это конечно же, работа не сахар, но уж с нею-то сложно проштрафиться! Главное – посматривать, что б тот же Каменный Карлик не подстроил чего… он же ведь может, ему все потеха! Правда, тут Донни из Бо снова крепко погорячился – и на счет простоты работы, и на счет Каменного.

Досаждать Донни в этот раз он не слишком стремился, зато вот старухины свиньи оказались еще не лучше коз. Козы хоть были крутороги и норовисты, а все же не выглядели как существа, способные разорвать человека на клочки. В вот свиньи – да. Это оказались – ни много ни мало – практически дикие кабаны, здоровенные, черные, с отливающей железным блеском щетиной, острой, что ежовы иглы, даже на вид, с оранжевыми огненными глазами, полными подозрительной злобности, с мало что паром не виснущим даже в горячем летнем воздухе дыханием. Донни живо понял, что ежели он зазевается и замешкается в загоне, придется ему несладко. Трижды проверил засовы на маленькой выгородке, где опасливо запер свиней, да принялся работать. Дел было ого сколько – казалось, загон-то не чистили годы и годы! Ну или это кабаны настолько оказались, кхм, обильны по части навоза.

Донни успел уже и руки намозолить, и трижды смотаться к ручью под горкой – хоть немного остудить голову да напиться, а работы добро бы на треть убавилось!

Карликов, правда, тоже видать не было, и Донни даже заскучал слегка – пикироваться со злоязыким Улганом было, пожалуй, интересно даже, когда он пакостей не строил никаких. Строил он их, пожалуй, тоже не столь часто, как мог бы, признал наконец Донни сам про себя. Только подумал так – и, слышь – из-под крыши раздалось знакомое хехеканье:

– О, трудись-трудись, мил-друг, Робби-то, предыдущий работник здешний, куда как попроворнее тебя был!

– Значит, он меня нарочно втравил, – буркнул Донни. – Так и знал!

– Тебе чего, отшибло память – чего тебе хозяйка вчера говорила? Сам вляпался – других не вини!

Донни неразборчиво заворчал.

– Слышь, мил-друг, ты хоть понимаешь, куда пришел?

– Да уж точно не в доброе место! В добрых местах тролли по пути не попадаются… да еще в грозу! Вот виданное ли дело! Тролль! И в грозу! Нешто сказки брешут16?

– Не, не брешут, – признал Улган, показавшись. Он, свесив громадные ступни, сидел на потолочной балке сарая. – Да только тролль тот, он бесстрашный и хитрый, не в пример остальным каменным громадинам его рода. Ему мастера заклинаний щит сделали – от любой напасти защитит. Даже молнии отводит. Потому он и даже золоченых копий Лорахо не боится, молний, то бишь.

Донни неопределенно хмыкнул. Улган же принялся насмешничать:

– Ты воон тот уголок тоже дочисть, хозяйка твоя ух какая зоркая, ты уж мне поверь! Да не лениись, половчее потрудись!

– Слушай, жилец каменный, скажи-ка мне, чего это ты на меня время тратишь? Вот ровно хвост, тягаешься! Заняться, что ли, нечем? – Донни неприязненно покосился.

– А ты смешной просто, – Улган поскреб кончик длинного носа. – Растяпа да простак – а гонору-то! Вот тебе, простаку – работа самая она, дерьмо свинячье возить, а хотения с желаниями выше княжьих – замок ему! Коня ему! Меч с рубинами ему! Все – ему! Экое самомнение! Ты за это, именно за это, и ни за что другое, получаешь полной чашей до краев – что еще и не учишься ничему!

Да за кабанами присматривай, они с виду – тупые твари дикие, а хитры! Вот просто не поверишь как! Подденут пятаком засов – и поминай как звали! Их ты за хвосты не переловишь, как коз… хотя чего это я, ты и коз-то не переловил, хахаха!

– Уйди с глаз моих!

– Это я, мил-друг, сам решу, куда уйти и когда!

Карлик еще какое-то время вертелся на балке, сыпал бородатыми шутками да подначивал выдохшегося уже к тому моменту парня – а потом вскинул ладонь к оттопыреному уху и, комично сощурившись, вопросил:

– Донни, а Донни-простак? Я тебе говорил засовы проверить? Говорил! Теперь на себя пеняй!

Улган тут же пропал, точно в воздухе растаял, зато в загон вбежали кабаны.

Карлик оказался прав – поддели пятачком крюк засовный да и были таковы. Наружу прочь не выбежали, но, озлившись в тесноте сидеть, принялись они трепать Донни почем зря! Ух тот и натерпелся! И носами поддевали, и копытами его топтали, извозили в дерьме по уши и так бока намяли, что Донни на силу сумел отползти да вовремя припомнил, как его научил в замке еще скотник один престарелый специальному свинскому свисту. Собрал силы, и, превозмогая боль в намятых ребрах, свистнул. Даже на этих, свирепых железнохребетных дикарей, подействовало – встали, как вкопанные. Ну тут уж – собрался из последних сил, да загнал их обратно, выполз, рухнул рядом с загоном, загон еще и подпер доской перед этим, правда – тоже вроде как не сплоховал.

Ну да что ж – лежи не лежи, а отмываться все равно нужно! И, покряхтывая, пополз он на ручей, где, стеная, битый час Донни пытался понять, так ли ему на самом деле худо, как себя жалко. Ух как не хотелось возвращаться-то потом! Но тоже – пришлось.

Да и на силу доделывать остаток работы тоже пришлось – пусть и абы как. Очень уж боялся Донни снова хозяйкиной злости, да по шее получить, пусть пока что Гаэфа только грозила клюкой отходить. Что приложить старуха сможет так, что голова отвалится, Донни отчего-то уже не сомневался.

Вот, в назначенное время вернулась и сама старуха, и снова все, как заведено – приветствуют ее кошки, одна другой чудесатее, совы на плечи садятся, ухают чего-то свое… потом, конечно, о работе спросила, и Донни не без облегчения вздохнул, когда, осмотрев сарай, старуха фыркнула – мол, сойдет с такого криворукого и так.

И даже супа со сметаной оставила от своего ужина – суп, Донни уже успел приметить, из мелких птичек был сварен, перепелок да дроздов. А птичек тех старухе носили именно ее причудливые хвостатые да мурчащие жилицы. Спросить страх как хотелось, и Донни не сдержался.

Старуха не была в восторге:

– Не выслужил ты еще вопросов задавать! Нос не суй – сколько говорено! Ни скромности, ни терпения, ни ума – вот достался работничек!

– Ни в одном месте не было мне так сложно, как у вас, уж сжалься, госпожа Гаэфа! – заныл Донни.

– А я и не говорила, что у меня работать легко будет! И свины тебе поделом бока намяли – распустеха сам, так слушал бы добрых советов!

– Так этот… Улган! Он тоже тебе служит, уважаемая?

– Никому этот мелкий пройдоха не служит, еще чего! Мне и без его вороватых лап в доме бардака хватает. И кстати, к тебе тоже относится – в кладовку только в ту, что дверь направо, заглядывать можешь, и только тогда, когда я туда тебя сама отправлю!

– Хорошо. А можно мне завтра работы какой… ну, в доме, чтоб далеко не ходить? А то ходок из меня завтра ооох… неважный будет! – Донни демонстративно потер ушибленную ногу.

– Сиди уж, леший тебя дери… котел почистишь! Котел у меня большой, на весь день хватит заботы. Рукавицы не забудь надеть. И котел, и рукавицы, и чем чистить – все на ближней полке в кладовке найдешь, смотри, не попутай, в той, что я сказала – дверца справа! Да не кривись так жалостно, не настолько тебя уж и помяли – само заживет!

Донни вздохнул – и в самом деле, разжалобить не вышло, ну да ладно. С крыши сарая, бывало, больнее падал, и ничего! До чего все-таки проницательная бабка! Хотел Донни еще чего спросить – да прогнала она его снова с глаз прочь.

Что ж, день минул, взошел новый, и пора бы Донни проснуться – под старухино ворчание – да взяться за работу домашнюю, «коли уж ни на что более сложное не годен», как старуха буркнула напоследок.

Из еды она ему на день снова оставила – едва червячка заморить, полмиски каши да простокваши жбанок. Да и на ту кошки ходят заглядываются… поскорее смел, чего было – сперва поесть, потом уж работать, Донни никогда иначе и не мыслил.

Пошел за котлом – кладовка была страшно захламлена всяким, правда, вполне обычным скарбом, но котел сыскать ему быстро довелось. Такое поди не заметь!

Котел был поистине великанский. Ух и велик оказался, да тяжееел! Старинный весь из себя, с узорами всякими извилистыми-причудливыми по внешнему, закопченному, боку, внутри тоже, только там металл посветлее, и каким-то налетом покрытый, оттого не рассмотреть. Да какой холоднючий – точно на леднике стоял, а не в домашней кладовой!

– Да для какого же очага он, такой огромный – на старухину печурку и не влезет даже! – подивился Донни.

– Не твоеууу деуууло, – внятно мяукнуло над ухом. – двеууурь затворяаауй даваууй!

Донни вздрогнул, чуть не выронил котел на ногу – над приоткрытой двери кладовой сидела кошка, одна из многочисленных старухиных любимиц. Она спрыгнула, пролетев мимо самого лица Донни, так, что тот отшатнулся, таки выронил котел, споткнулся, с размаху сел на пол и при том отшиб задницу.

Встал, шипя и потирая ушибленное ладонью, да ругаясь так, что кошки аж в ответ шипеть начали.

сволок котел к лавке, распугивая кошек, уселся подле. Уставился на котел – отчего-то боязно было начинать его чистить – ну а как он заколдованный?

Постучал опасливо по краешку, прислушался – гудит, как будто колокол!

– Заколдованный?

– Самоооу собооуй заколдованный. Мряууу!

– Тьфу ты пропасть! Еще кошки меня не поучали! – парень шугнул говорливую зверюгу, та только глазами сверкнула в ответ, да когти об половицы принялась точить напоказ.

Парень сплюнул в сторону, подхватил котел и натужно поволок на крыльцо, туда же отнес все остальное, что нужно было для чистки, уселся и принялся снова осматривать еще не начатую работу. Заглянул опасливо в котел, потрогал пальцами внутреннюю стенку. Ему показалось, что светлый металл покрыт чем-то вроде засохшей молочной пенки. Стенки котла изнутри были к тому же холоднее, чем снаружи… или показалось? Под неведомым «молочным» налетом угадывались странные переплетения рисунка – узор, как понял парень, был не отчеканен или прорезан чем-то, а прокован вместе с основной формой котла. Что за диво-мастер сумел отковать узорный котел, он понятия не имел – и, хотя стало страх как любопытно, Донни подумал, что спрашивать будет себе дороже.

– Ну что ж, надо приступать! – сказал Донни сам себе, взял тряпку, намочил в загодя притащенном ведре, зачерпнул ею из горшка особого мелкого-мелкого песка, смешанного, кажется, с порошком мыльного корня, и вспомнил про рукавицы.

– Надену-ка их, а то вон какой он громадный, и правда, все пальцы изотру в кровь, пока отчищу!

Хватился – ан нету! Покрутился туда-сюда – ну нет как нет! Только серый пушистый хвост мелькнул за дверью!

– А ну стой! Отдай рукавицы! – парень живо сообразил, кто уволок их, и пустился следом.

Очень скоро еще и стало понятно – куда именно уволок.

Кладовка! Дверь налево! Та, куда старая Гаэфа настрого запретила ходить!

И как же кошка пролезла, ведь та чуть ли не на три засова заперта была?!

Куда засовы делись, то Донни было неведомо, а вот то, что дверь сейчас этой самой кладовки провокационно покачивалась на петлях, и что именно туда улизнула серая кошка с утащенными рукавицами – это Донни знал крепко.

И то, что без рукавиц ему туго придется – тоже.

Из-под двери тянуло холодом, тинной старой затхлостью, отчего-то смоляной горечью, чем-то резким, незнакомым – и едва ощутимым душком тления.

Не задумываясь слишком, Донни рванул на себя дверь, вкатился следом за нахальным серым комом меха – да так и замер посреди кладовки.

Темно в ней не было, в отличие от первой. Кругом стояли светильники с рудничными камнями, и они разом вспыхнули, стоило распахнуться двери. И потому рассмотреть все, что там было, парень мог преотлично. Оттого-то и замер, присев, как заяц подл кустом – в самом доме старой Гаэфы он такого не видел, и добро, что не видел!

Все ведьминское, что было положено старухе-чароплетке, сосредоточилось вовсе не на полках с закрытыми горшками да скляницами в большой комнате, как думалось до этого парню. Все оно было тут, да такое, что и в дурном сне не выдумаешь.

Ряды диковинных инструментов – белых костяных да черных, из старого, «небесного» железа на полках – такие, что и смотреть-то жутко; сушеные птичьи крылья да конечности самых разных существ на стенах развешаны, мутные стеклянные бутыли, в которых что-то плавало, накрепко закрытые да цепями оплетенные горшки и диковинные для горных мест берестяные туеса разных размеров, то и дело подрагивающие, точно в них заперли что-то живое, да и то только малая часть! Было еще много всякого, что Донни рассмотреть не смог или не захотел, или просто не нашел названия – но не менее жуткое, чем уже увиденное.

По сравнению с этим звериные черепа над входом в дом или какие-то странные, черные, колючие и с дурманно-ядовитым, густым запахом сушеные травы на стенах в комнате казались обычными и простыми. Свет-камни странно мерцали, точно вот-вот погаснут, и из-за пляшущих теней казалось, что вся эта мертвечина скоблится, шевелится, дергается. Вот и человечья рука сушеная на полке, вроде как тоже подергивается, скребет по потемневшему дереву пальцами…

– Да где кошка-то? И рукавицы заодно? – жалобно воззвал в темнеющий угол кладовой Донни.

Что-то грохнуло, звякнуло – Донни аж подскочил чуть ли не до самого потолка! Даром, что тот невысок – а прыжок-то знатный вышел бы!

Но это оказалась искомая кошка. Сверкнули желтым янтарем глаза, кошка сплюнула зажатые в пасти рукавицы и серой тенью метнулась прочь. Как на зло, рукавицы она бросила чуть ли не на самой высокой полке.

Тихо подвывая от ужаса и поминутно ругаясь, Донни подвинул чурку, стоявшую там же, и полез за рукавицами, изо всех сил стараясь не касаться никаких вещей, лежащих на полках или висящих на крючьях по стенам. Правда, чтобы достать рукавицы, пришлось подвинуть здоровенную кадку, собранную из кедровых клепок и оббитую обручами едва ли не из чистого серебра – та была тяжела чрезвычайно, а на обручах змеились странные знаки. Крышка, снова же ровно на зло, к кадке прилегала неплотно – или это кошка ее подвинула?

Как бы там ни было, а стоило парню чуть сдвинуть кадку, так и возьми да покатись эта крышка, с грохотом таким, что и из-за завесы туманов все ночные нечистики сбежались бы! Крышку он не поймал, сам мало что не навернулся, да еще угораздило Донни плеснуть чем-то жирным, тягучим из кадки себе на руки. Не сообразив, чем, взвыл и принялся яростно оттирать руки о край рубахи. Впрочем, это «что-то» оказалось кедровым маслом. Донни, поняв это, вздохнул с облегчением и только тихо хмыкнул. Слез, подобрал крышку, начал пристраивать на место… совсем рядом вспыхнул доселе затаившийся свет-камень – прямо над полкой с кадушкой. В прозрачной глубине масла Донни, занесший было над деревянным краем крышку, отчетливо увидел нечто, отчего тут же заорал во всю мощь, да так, что давешний грохот показался бы легким шелестением травинок.

А увидел он не много, ни мало, а человечью голову. Не череп, а именно голову – цельную, с длинными змеистыми черными волосами, с изогнутым хищным носом, тонкими пергаментными веками на выпуклых мертвых очах, голову, совсем не тронутую тлением, только темную от масла и от времени. Голова сонно булькнула – на поверхность тяжелой жидкости поднялось несколько пузырей, те беззвучно лопнули. Истончившиеся прозрачные веки дрогнули, и мертвая голова обратила на Донни мутный взор, затянутый синевато-белыми, точно сияющими в полутьме, бельмами. Донни чуть не перевернул злополучную посудину, завопив снова, на этот раз от леденящего холода, окатившего его точно изнутри от этого презрительного полувзгляда мертвой головы. Голове он показался отчетливо неинтересен, и, скривив презрительно сухие губы, та сомкнула вежды вновь.

Трясущимися руками парень уронил крышку кадки на место, и, позабыв о рукавицах, вылетел пулей из страшной кладовки, запер ее на все засовы, еще и лавкой подпер снаружи – мало ли.

Серая кошка, сидевшая посреди комнаты, отчетливо ехидно жмурилась. Донни, с бешено колотящимся сердцем, выругался, запустил в кошку ложкой со стола и потащился из дому. Сходил на ручей, долго умывался, тер головками мыльного цветка руки и подол рубахи, смывая масло, потом пил взахлеб, и его внезапно вывернуло всем, что с утра успел съесть, при воспоминании о живой мертвечине в кладовке, он снова пил жадно ледяную воду и отмачивал горемычную голову в водах ручья.

Потом все же пришлось вернуться, взяться за котел. Поскольку рукавиц у Донни теперь не было, как и не было речи о том, чтобы сходить за ними вновь, он оторвал полоску ветоши от тряпки для чистки, обмотал ею костяшки пальцев да и принялся за оттирание белесого налета.

Ух и накрепко тот пристал, еле отдирается, тереть изо всех сил нужно!

Ну а раз взялся, то что ж?

Тер сперва себе да тер, ни о чем особо не думая.

Думать начал, когда понял, что пальцев не чувствует вовсе – замерзли, точно в сугроб их сунул!

Так, что вода холодная ручьевая в ведре едва не горячей показалась, как туда руку опустил!

Отогрел, подул на пальцы, растер, чтобы кровь погонять – сидит думает, отчего так-то?

Тронул отчищенную стенку котла – а мокрые пальцы едва льдом не прихватило к ней! Ух ледяная!!

Подивился Донни, испугался – да тут-то и начал себе кумекать потихоньку. Уж не Бэйре-Зимней ли его хозяйка служит? Даром, что Бэйру богиней как-то не принято величать, все больше Ледяной Напастью да Белозубой Хищницей кличут, да ведьмой метелей… Вот у Зора-Охотника и всех прочих Сокрытых есть жрецы и святилища, а духам вроде Заклинателя Дорог молятся одиночки – и отчего бы ведьме, живущей на отшибе, не возносить обращений к Хозяйке Белого Времени? Как там ее тот злополучный карлик упоминал? Белая Старуха? Ну точно ж!

Донни мысленно дал себе подзатыльника – каждый раз, как он вспоминал про ехидного Каменного Жильца по имени Улган, тот оказывался тут как тут!

Прислушался – не раздастся ли снова хехеканье да насмешливое «чаво вылупилсси, мил-друг?!»

Нет, хвала Сокрытым, пронесло!

Донни опасливо снова подступился к котлу – Гаэфы он теперь боялся во сто крат больше. Чего ему будет, не дочисти он котел – Донни решил не думать.

Только чем сильнее он его отчищал, тем сильнее морозил тот непокрытые руки. Все чаще Донни приходилось делать перерывы, все медленнее шло дело… И чем больше мучился бесталанный работник, тем любопытнее становилась крутящаяся вокруг живность.

Сперва не заметил, но как принялся ругаться в голос – глядь, а сидят, насмешливо пучат глаза на него не ко времени, рано пробудившиеся совы – на ели, на краю крыши, на заборе расселись… И кошки меж ними. Шугнуть пробовал – не боятся. Смотрят еще этак… как на слабоумного.

– Лучше бы уж этот карлик треклятый со своим вистлом явился! – в сердцах выдал Донни, швыряя камнем в примерившуюся сесть на его голову птицу.

Но нет, не явился. Только от кошек во дворе темным-темно стало.

И котел еще не дочищен. И солнце к закату клонится!

«Ну все, сварит старуха меня самого в этом котле!»

Тоскливо подумал – до чего же противное житье настало! Что ни день – то все противнее! Вот даже кошки лучше его живут! Озлившись, он пнул проходящую мимо хвостатую самодовольную нахалку:

– Все из-за вас, мерзкое отродье! Рукавицы утащили!

Та в ответ взвилась, вцепляясь когтями в руку.

Отшвырнул, да не тут-то было! На помощь подоспели и остальные кошки, и совы!

Что тут началось!

Еле успевал отпихивать лезущих в лицо и метящих в горло, даже не замечая уже хватающих за волосы и раздирающих одежду – а потом ринулся очертя голову вниз с горы – только бы отстали!

И, верно, так бы и замучили когтистые создания незадачливого Донни, да только выросла на тропе прямо перед ним хозяйка дома.

– А ну стоять! – рявкнула она голосом столь гулким и низким, что Донни на этот окрик налетел, как на стену, да так и сел с размаху на задницу.

Терзающие его птицы и кошки волной скатились прочь, и осталась стоять над парнем только старая Гаэфа Хэмриде.

Только взглянул на нее Донни, так и пожалел сию же секунду, что побежал именно в эту сторону!

Невысокая и согбенная, а нависала она над ним с неотвратимостью тысячелетней скалы. И пала на незадачливого работника ее тень, точно карающий клинок. Ух и тяжкий клинок был бы, обернись хозяйкина тень им – великанский клеймор, не иначе! Тень старухина росла и росла, против всяких законов природы. Подняла сухая рука посох, и точно копьем ткнула вперед, так, что древко затормозило буквально в волосе перед исцарапанным носом Донни:

– Ты!!

Голос ее был холоден, как горный ветер зимой, и так же таил в себе первобытную безликую ярость.

Донни попробовал отползти прочь, но старуха посохом пришпилила край его одежды к земле.

– Как ты посмел обижать моих питомцев? Как посмел лезть туда, куда тебе было запрещено лезть?

– Так эти поганки у меня рукавицы спе… ааааааа! – Донни завопил, как резаный, получив болезненный тычок посохом под ребра.

– Я тебе говорила – не смей сваливать свою вину на других? Говорила?! К тому же ты посмел ударить кошку!

Снова выпад, тычок, вопль.

Старуха наступала на извивающегося на земле, как уж, парня, ходила кругами, подобно матерой хищнице, и все более яростно перечисляла:

– Руку поднять на слабого или невинного! Оболгать, свою задницу спасая – вот он каков, Донни из Бо! Рожа самодовольная, хлыщ любострастный, безмозглый скот без совести и достоинства! Завистник и трус! Меч ему с рубинами, женщину ему королевского рода! Сам с козой или кошкой сладить не умеет, а туда же! Ни смирения, ни любви, ни чести – вот он каков, Донни из Бо! Только и знаешь – виновных на стороне искать, себя выгораживать! Обжора и лентяй – Донни из Бо! Ни к троллю горному мне не сдался такой работничек!!!

Глаза старухины сверкали, точно молнии на небесном склоне, а голос подрагивал от злости и презрения.

Донни, взвыв снова, чудом увернулся от следующего тычка, вскочил на ноги:

– Да что это такое?! Какая-то погань хвостатая будет лучше меня жить? Чем я такое заслужил, что на правах хуже твари ползучей у тебя, чернокнижницы, что мертвяков поднимает?! Зимней Смерти служишь, погань, честных людей изводишь, голову в кадку положить раз плюнуть, а мне еще говоришь, у меня, мол, ни чести, ни совести?!

И плюнул под ноги старухе.

Та недоверчиво хмыкнула, опустила занесенный посох, оперлась на него, и, словно разом погасив гнев, протянула с удивлением:

– Совсем, видать, мозги высыпались из ушей, а, сопляк? Никому я не служу, я сама и есть – Зимняя Смерть, Хозяйка Белого Времени. Ты пас мои метели, и не понял этого? Ты убирал в стойле ночных лютых морозов кануна излома зимы – и не узнал их ледяного дыхания? Ты чистил котел, в котором варится снежное молоко – и только и думал о том, что себя жалеть да моих верных слуг обижать, буде не так на тебя глянут? Нос по углам совать, да не соображать при этом, что видел – это только ты мастак, как я погляжу! Ну умора – чтобы я – да кому-то служила!

Старуха выпрямилась – ни следа былой горбатости! Росту оказалась высокого и стати княжьей, не меньше. Раскинула руки в стороны, расхохоталась гулко – так, что ей принялся вторить внезапно поднявшийся ветер, запев демоническую песнь в ветвях ели! Перекинула посох из руки в руку – и словно начала отматывать назад кудель своего времени жизни, стремительно молодея.

Уже не старуха смотрит на Донни, а женщина на пике зрелой красоты, с лицом властным, жестоким и прекрасным, и волосами белее молока! Но стоит всмотреться – и снова старуха. Донни проморгался, протер глаза – нет, белокосая дама снова перед ним. Ведьма не переставала хохотать, ежесекундно сменяя обличья. В пору и с ума было окончательно сойти, но вдруг до Донни дошло в единый миг, что не меняются они. Они обе – и старая, и молодая – видны одновременно.

Внезапно улегся ветер, и оборвался безумный хохот.

Лиловые с серебром глаза на жестком, потерявшем всякие приметы возраста лице ведьмы сверкнули зло и холодно:

– Меня зовут Бэйра, прах земляной! И ты меня очень, очень рассердил. Очень! И поскольку сетовал ты, что мелким тварям подле меня живется лучше тебя, то по работе твоей я тебе и отплачу – будешь жить лучше, чем теперь. Тварью бессловесной! Столь же скользкой и противной, как и мысли твои, и поступки, и вся жизнь!

От этого удара посохом Донни не смог увернуться – его словно приморозило к земле.

Было не больно – но в глазах помутилось на миг до черноты непроглядной, а в следующий миг понял Донни, что лежит на пузе в каких-то исполинских зарослях, и смотреть на ставшую необычайно огромной старуху отчего-то жутко неудобно, а в глазах двоится и плывет от неудачного угла зрения. Захотелось выругаться, но из глотки вырвалось только:

– Ква!!!

Внезапно откуда-то сбоку раздалось грозное рычание, и массивный, очень мохнатый зверь выдвинулся из-за неведомых зарослей, показав сабельно-острые, длиннючие когти – Донни запоздало понял, что это всего лишь кошкина лапа раздвинула траву. Дальше думать скользкое зеленое создание, что все еще полагало себя Донни из Бо, не смогло – животный ужас обуял маленький лягушачий разум, и квакушка со всех лапок припустила длинными неуклюжими прыжками прочь от страшного хищника, улепетывая в спасительную воду ручья, где можно затаиться под камнем и переждать…

Позже, позже, когда разойдутся кошки и улягутся спать совы, перед рассветом, поковыляет прочь новоявленный лягух – искать болотце, подальше от страшного дома, страшной старухи и ее ужасных любимцев с кривыми острыми когтями и безжалостными зоркими глазами. Все же не хотелось лягуху по имени Донни закончить жизнь в совиных или кошачьих когтях. Найдет, конечно же. Болот, даже по эту сторону Старой Дороги, немало.

***

По тропинке среди высокой гривастой травы шествовали трое. Эти трое были ужасно похожи друг на друга и для постороннего глаза отличались разве что цветами одежды. Неудивительно – приходились они друг другу родными братьями. Впрочем, в их народе все так или иначе изрядно сходны меж собой. Смуглы, невысоки, длинноносы, с большими ступнями и широкими ладонями, вертлявы, косматобровы и все, как один, с некрасивыми выразительными лицами и яркими зелеными или голубыми глазами.

– Эх, закончилась настойка огнецветная, уж так жаааль! – продолжая давешний разговор, протянул тот, что был в ярко-зеленой шапке. Он был самым младшим. Старший – в красном жилете и широкополой шляпе – подергал носом и проворчал:

– Не ной, Эккан! Мы и так неурочно разжились, чего сетовать, что все хорошее к концу подходит!

– Это верно, Улган! Слушай, а может, привал сделаем?

– А для чего он нам? Все равно припасы только в схроне пополним, да и не поверю я, что ты, братец мил-друг, устать успел!

– Супа наварим! Тут болото рядом, лягушачий суп да с рогозовым корешком, ну?

– Обжора ты, младший!

– Да я бы и тоже не прочь от супца-то! – поддержал молчавший до сих пор средний, в островерхой шапке, желтой, что цветы калужницы.

– Ну ладно… только чур, на промысел вы идете, а я костром займусь!

– Нет! Ты в прошлый раз костер разводил! Улган, ты мне в кости на той седмице продул, а я тебе простил последний щелбан, так что вместо него иди с Экканом ты!

– Лентяи, – буркнул Улган, но затевать долгий спор не стал – они его и начал-то так, больше от скуки.

И пошлепал следом за младшим братом – тот уже крался к ближайшим кочкам близкого болотца, держа в руках шапку, точно ловчий сачок. Ловить всякую живность Эккан умел на славу!

Бросок, хлопок шапкой по мокрой траве и следом – торжествующее:

– Во! Братец! Смотри, какая здоровенная!

– Одной мало!

– Сам знаю, что мало… еще штуки две-три бы!

И пошел дальше, выслеживая добычу. И совсем бы все хорошо, да только вот, видать, спугнули все же – стали разбегаться лягушки быстрее, чем Эккан успевал их сцапать. Еще одну поймал, и все, перестало везти вчистую!

– Повертай обратно, побольше корешков накопаем, – потерял наконец терпение Улган.

– Ну мало же! гляди, гляди, воон там – сидит и того больше… сонная какая-то к тому же. Как думаешь, хватит, если эту сцапаем? Только странная она какая-то, хм…

– Эту-то? – Улган присмотрелся к указанной младшим квакушке и следом, непонятно чему развеселившись, фыркнул:

– Ничего так, сойдет! Лови, Экке, лови! Как раз самое то, мил-друг братец младший, эхехехехе!

– Ква!!!