Ллиэ перебирает вещи, растерянно посматривая на каждое новое извлеченное из сундука.

«Если хочешь, можешь собрать вещи, поговорить с домашними, с подругами».

Да, именно так.

Она сразу обрадовалась этому предложению, но сейчас… перебирая все то, что ей раньше так нравилось – бусы, подвесы, платья – она понимала, что ничего из этого она не возьмет.

Льняное зеленое платье? Почти самое новое, если не считать еще невышитого из «приданого». Его она просто наденет, оно у нее самое любимое. Или лучше это, светло-васильковое? Оно даже новее, к тому же такой красивый цвет, но… Нет, его ей подарил сын хуторского головы, нет. Остальные наряды – а к чему ей эти простенькие деревенские платья, если…?

«Ни к чему» – легко как-то вдруг думает она. И украшения – тоже ни к чему! Вот эти зелененькие бусы, искристые, яркие, с золотистыми взблесками в стеклянных шариках – подарить Тирке! На память! Янтарные, из мелких неровных кусочков, что привез откуда-то давно отец – младшей сестренке пусть остаются! Подвесы… подвесы тоже сестренке, и платья, и недособранное приданное, все ей. Еще вот эти красные бусы и медные тонкие браслеты – их подружкам раздать, на память.

А себе она возьмет только старое истертое колечко – медное тоже, с бледным синеватым камушком, очень-очень старое… его подарила маленькой Ллиэ бабушка, сказала, как сейчас девушка помнила: «Мне оно тоже от бабушки досталось, теперь – тебе вот. Вырастешь большая и красивая! И мужа найдешь себе сильного, красивого, честного»

Девушка чуть улыбается, вспомнив бабушкино напутствие.

Вот эту бусину еще – большую, крупную, одна на нитке – отец подарил, когда Ллиэ только-только дюжина зим сравнялась. Стекло, конечно – но какое! Зеленые и алые искорки в фиолетовом прозрачном! На память об отце, его же года четыре назад медведь по зиме… Тихонько вздохнула. Хорошо хоть ма не стала заламывать руки «что отец бы сказал!»

Мать, против чаяния, только головой покачала, увидев Ллиэ поутру:

– Неужто ты думаешь, дочка, что деревенская девочка может стать женой лорда! Разве что только наложницей… Ох, дочка, храни тебя Миана!

Ллиэ упрямо поджала губы. А пусть! Пусть и так! Все равно – как иначе она может поступить? Взять и остаться, стать примерной женой рыжему Рою, смотреть каждый день на его курносую веснушчатую физиономию и… да, да, верно старая карга, ведьма горная, сказала – хотеть удавиться в чулане? Ну уж нет. Не ведьмина слова она боится, а того, что и без этого слова жизнь ее не подарит ей ничего другого – разумеется, если она, Ллиэ, останется. Примерная дочь и послушная жена. У которой, конечно же, будет обязательно обустроен в доме глубокий и темный чулан для всякой всячины. Нет. Ни за что.

Ллиэ еще раз перебрала все вытащенное из сундука. А, вот то, что ей и правда пригодится!

Нижняя сорочка, льняная. Тонкая-тонкая, белая-белая. Потому что лето такое жаркое, а купаться в реке без запасной неудобно. Что ж, пригодится точно, за без малого три дня пути будут и речки, и озера! Она встряхнула ее, свернула так, что стало возможно увязать в маленький платок. Как дурочка, с узелком – фе! Подумав, нашла старую поясную сумку – отцовскую. Положила туда свернутую сорочку, вместе с памятными безделушками. Да еще вышитую ленту для волос – эту ей дарила верная подружка Тири, совсем недавно.

Все. Больше ей ничего не нужно.

Выглянула в окно – вот бы снова, как вчера, вылезти в окошко и только ее и видели! Но тогда мать обидится. А она-то ничего плохого Ллиэ никогда не хотела.

У крыльца сидел Кинн, играл с младшими братьями Ллиэ «в ножички». То есть – учил мелких по-разному хитрому бросать маленький охотничий нож. Каждый раз так, что прежде, чем воткнуться в доску, ножик-рыбка умудрялся извернуться по-всякому. Любимая забава всех мальчишек и даже пареньков постарше – кто ловчее всех подбросит? Пока Ллиэ маленькая была, она тоже с мальчишками часто играла. Теперь-то уж и зазорно вроде как…

Ллиэ одну, конечно же, даже домой никто не пустил. К тому же Кинн принес кошелек с откупом, который Айра МэкТай долго не хотела брать. Но детям было не до хитростей отношений взрослых. Кинн был для мальчишек чуть ли не божеством, и смотрели они на него чуть ли не как на Солнечноликого. Облепили «горного» так, что и не пробиться.

Но он, казалось, заранее слышал, как Ллиэ идет к выходу их дома – поднялся навстречу сразу же, протянул руку, помогая переступить порог. Даже сумку забрал, сам понес.

– Ну, все? В путь?

– Да, наверное… к Тири только зайти еще, – кивнула она.

Внезапно на Ллиэ налетела самая младшая сестренка – и пяти зим егозе нету пока. Вцепилась в подол, но не заревела, против чаяния, а хитро-хитро посмотрела снизу вверх:

– Ллиэ, а в гости будешь приезжать?

– Может быть, – улыбнулась Ллиэ. – Тебе же все мои платья останутся да бусы, не грусти!

С восторженным взвизгом малышка убежала в дом.

Детям все просто да весело – сестрица радовалась за нее, будто в сбывшуюся сказку ту позвали… Хотя тут вот мелкая, пожалуй, ничуть не преувеличила. Почти так и есть. Ллиэ это и сама понимала.

Кинн усмехнулся, потрепал одного из все еще топчущихся рядом братьев МэкТай по макушке, протянул тому рукоятью вперед свой охотничий нож, которым они только что играли:

– Держи, расти сильным мужчиной!

Пискнув что-то восторженное, паренек радостно вцепился в подарок. Братья гурьбой сгрудились вокруг счастливчика, потеряв ко взрослым всякий интерес.

– Мам! Все будет хорошо! – Ллиэ махнула рукой на прощание, зная, что мать стоит у окна, хоть ее и не видно.

Развернулась, легко зашагала вниз по тропинке. Ей было светло на душе, светло, просто, невесомо как-то. Чужие тревоги осыпались с нее, как росная влага с бархатистых листьев шалфея под легким ветром – не проникая в душу ни на секунду.

Заспанная Тири, кажется, все же ждала подругу – выскочила на крыльцо, обняла порывисто, зашептана на ухо «Какая же ты молодец, молодец! Какая счастливица! Никого не слушай, Ллиэ, я за тебя очень, очень рада!»

Ллиэ тут же поняла – вчера в деревне только и разговоров было, что о ее «покраже» из родительского дома. Тири с затаенной грустью взяла подарки, пообещала поделить между всеми подружками – их у Ллиэ было не так много, а ближе Тирки так и вообще никого. Обняла еще раз, пожелала «светлой дороги» – и девушки разошлись.

Ллиэ не слышала, как та выдохнула в ей след: «Эх, а страа-ашно… я бы испугалась!»

Тири и не хотела, чтоб подруга это слышала, зачем своими опасениями тревожить-то! А еще она хотела пообещать поговорить с Роем, но промолчала – поняла, что Ллиэ не до бывшего жениха сейчас, ох, не до него!

«А все-таки поговорить надо. Как бы не вычудил чего».

Но Ллиэ возможные причуды Роя правда не станут тревожить ни в каком виде.

Ллиэ, впрочем, хотела сказать Тири про каргу, ее тихие слова и то, как страшно менять судьбу, точно монету, отдавая ее в сухие древние пальцы некой неведомой силы – но не смогла. Снова промолчала. Все будут считать здесь, что девушку тогда, пару годовых оборотов, заколдовали, черной порчею путь занавесили – злая ворожея или завистник, а может, завистница. И мол, вот теперь светлый князь, потомок богов гаэльской земли, своим касанием сумел снять с малышки Ллиэ эту волшбу. Пусть, пусть считают. Не так и важно – а уж самому князю она скажет правду.

«Горные» уже собрались – Тэнни крепил последние скатки шатров к седлам.

Уаллэ уже был в седле:

– Ну что, готова?

– Да, – Ллиэ кивнула.

Кинн отдал пожитки девушки другу, и Уаллэ удивленно улыбнулся их компактности. «Хотя тут она права – зачем ей тащить с собой старые тряпки!»

Прицепил с боку от седла, наклонился, подавая ей руку.

Девушка на секунду замялась – а потом решительно наступила носками ботинок на задники своей обуви, разуваясь. Сперва правой, потом левой – и, лишь слегка опершись на протянутую ладонь, вспорхнула в седло.

Уаллэ удивился еще сильнее, но ничего не сказал – только одобрительно кивнул, одной рукой взял поводья, другой – прижал девушку к себе.

Звонко щелкнули поводья.

– Ххэй!

Отряд выдвинулся.

Ллиэ слышала, как воины ее лорда обмениваются удивленно-одобрительными, если не сказать – восхищенными тихими возгласами.

«А раньше еще, давно – хотя у Старших и по сей день кое-где так – невеста, которую сосватали куда-то далеко, садясь на коня, скидывала обувь и не ступала на землю больше, кроме как во дворе дома своего будущего мужа – словно уходя из старой жизни в новую» – Ллиэ помнила даже голос старой Эбби, когда та рассказывала про это.

Если уж взялась менять себе дорогу – так до конца.

Тянутся вокруг холмы, перелески… Серые камни прорывают то тут, то там зеленую плоть луговин и холмов. Дорога петляет – то вверх, то вниз, то вокруг каменных «языков».

Солнце поднимается выше, разговоры идут все больше о всяких пустяках. Так же, как тропа – то затухнет, то снова начнется.

В небе парят орлы – трое, крупные – страсть просто. Красиво.

В этот раз пауза в беседе тянется дольше. Ллиэ склоняет голову чуть на бок, следя за птицами.

Уаллэ слегка толкает ее в макушку подбородком, потом внезапно спрашивает:

– Ты что, не веришь мне, что я и правда женюсь на тебе?

От неожиданности девушка смеется, скрывая смущение, отрицательно мотает головой.

Она боится думать об этом, на самом деле. Тут лорд Ардэйх удивительно точно угадал.

– Я не собираюсь делить тебя с кем-то, и одного неполного дня твоей любви мне было мало, – ей чудятся в его голосе то ли ворчливые, то ли смешливые интонации.

– Что ты во мне нашел такого? – Ллиэ не разворачивается, чтобы он не видел, как она зажмуривается от страха перед собственной дерзостью.

– Я уже говорил – ты храбрая, смелая, своенравная и при том очень честная. Как раз то, что надо, чтобы стать матерью наследников рода, – легкое пожатие плечами, голос пронизан теплотой столь явственной, что девушке от этого становится даже жарче, чем от щедрых солнечных лучей.

– Я же врала всем! Дурачила всех больше года, прикидываясь умалишенной! – теперь она тоже смеется, но уже скорее от облегчения, наконец поворачивается, чтобы видеть его лицо.

– Будем считать, что мне достаточно того, что ты была честной со мной. Ну и с самой собой. А это тоже немало, – смутить его на самом деле непросто. Слегка приподнятая бровь, да неуловимое подрагивание уголков губ выдают искреннее веселье.

– Все равно – самое большое, что мне светит, это быть твоей наложницей… это, если что, мне так мать сказала, – Ллиэ сама не знает, зачем она об этом упомянула. Мать, она уверена, не хотела ей чего недоброго – но как же скребет в душе от этих слов!

– Это вы там у себя в деревне за кого меня принимаете? Мать моих детей будет моей законной женой, и точка! Ллиэ, я люблю тебя, и перестань молоть всякую ерунду, – он чуть хмурится, потом переводит тему, выспрашивая, что же там за история такая вышла с грозовой травой.

Ллиэ вздыхает, вспоминая, как сейчас, ту странную осень, перевернувшую ей жизнь.

Она все помнит, до мельчайших подробностей. И оставленные в сорочьем гнезде серьги, подаренные Роем на помолвку – простые серебряные колечки с серебряной же зерненной бусиной. И тропинку во мху, и туман за деревьями, и свой то ли сон, то ли явь, и то, как было страшно, чудовищно страшно – и она со всхлипом резала себе ладонь, отрекаясь от старой судьбы…

Ллиэ, собираясь с силами, медленно произносит:

– Начать стоит тогда со старухи-гадалки – она сказала мне, что если я не сменю свою судьбу, то удавиться от тоски в чулане через две дюжины лет будет для меня за счастье. И я проревела три вечера, когда поняла, что это правда. И потому пошла искать… Ну что ты смеешься, я ни на секунду не сомневалась, что она и правда существует! Тогда я впервые заблудилась в лесу – шла так долго, пока не потеряла направление… упала на мох, уснула, и приснилась мне она – эта самая трава. Она пела, как натянутая струна под пальцами. Синяя трава с синими цветами, целый луг. И кто-то шептал мне на ухо, как можно заставить старую судьбу уйти от себя. Ну, вот как раз этот шепот рассказал мне, что можно прикинуться ненормальной. Когда я проснулась, то рядом со мной рос кустик точно такой же травы, что и во сне. По всем легендам – мне надо было ее сорвать. Но она пела, как живая, и мне стало жаль. Я тогда сказала – «разрыв-трава, разорви мою старую судьбу, не хочу ею жить, забери старую дорогу – и покажи новую» – и в уплату полила землю у корней этой травы своей кровью. Просто порезала себе ладонь ножом, что носила на поясе, и все. Не знаю я, приснилось оно мне все вообще или нет, но вот, смотри, полоска на руке до сих пор еще видна…

– Ллиэ, ты самая храбрая женщина из всех, кого я знал – я повторяюсь, я знаю… но именно поэтому я тебя никому не отдам.

– Вот еще! Я сама никуда от тебя не пойду… мой лорд.

Показывает тонкую белесую полоску шрама на ладони – он ловит ее за руку, целует.

«Я не смогу уже жить по-прежнему, нет. Это точно».

Она со вздохом утыкается макушкой в его плечо, чуть откинувшись назад – так, конечно, долго не просидишь, едва ли не полулежа, обоим не очень удобно, но невыносимо сильно хочется прижаться плотнее, хоть и жарко. Рассказывала – слова точно сами лились, точно им уже тесно было в ее груди. А ведь еще вчера она со страхом думала – если, а точнее, когда – он спросит, как, как все это рассказать?

А дошло до рассказа – даже радостно как-то, легко. Точно ходила весь день в неудобных тяжелых кольцах да браслетах, в новой, неразношенной обуви да излишне плотно зашнурованном платье – а потом потихоньку снимаешь, и так свободно сразу! Так привычно и естественно!

«Никуда от тебя не уйду. Ни за что»

Ехали чуть ли не весь день, на привал остановившись только к вечеру, когда солнце начало красить расплавленной медью верхушки холмов. Ллиэ верхом ездить умела и любила, так что ей было не слишком утомительно – да она бы и не призналась. А мужчины-элро, казалось, и вовсе усталости не чувствовали.

С седла Уаллэ снял ее сам, не дав коснуться земли. Усадил на валежину, строго велев сидеть и никуда не дергаться.

Он-то абсолютно точно знал, что значили оставленная его невестой у тропы обувь. Ей на самом деле сейчас запрещено ступать на землю, и ходить, как все.

Остальные знали тоже – не успел Уаллэ подумать, как увидел – Кинн тащит полные пригоршни колючих цветов волчеца.

Они вобьют в землю вокруг стоянки короткие колышки, к каждому – привяжут по цветку. Это место будет считаться вне обычного мира, внутри этого круга Ллиэ можно будет забыть на время о запрете касаться земли.

– За вешки – ни-ни, понятно? – шутливо-грозно подытоживает Кинн, закрепляя последний цветок, и продолжает – Экая ты отчаянная все-таки! И откуда только знаешь про «босую невесту» -то?

– Эбби. Она рассказала, – тихо поясняет Ллиэ.

– Все-то ваша Эбби знает, – смеется Кинн.

– Она очень старая, – Ллиэ пожимает плечами. – Вы же все сами видели.

Элро переглядываются, неопределенно хмыкают. Ну да, для людей – старая… далеко за сотню уж поди. А для элро это и не срок вовсе.

Очень скоро все готово – натянуты шатры, горит огонь, путники делят припасы. Вроде бы – чего обыденнее придумать? А Ллиэ почему-то отмечает, что все каким-то кажется незнакомым, все внове будто бы. Странно, тревожно и радостно от этого.

Как в детстве бывало – если посмотришь на мир сквозь дырочку в зеленом листе, крылышко стрекозы или тонкую льдинку по весне. Раз – и все будто преображается…

Незаметно опускается ночь.

Небо усыпано звездами – не сосчитать.

Сверчки в траве, малиновый жар прогоревших угольев…

– Идем, уже поздно…

Белый полог шатра, душистый травяной дух – набивку из тюфяков, конечно же, перед дорогой вытряхнули, но ткань все равно пахнет свежим летним покосным лугом.

Сильные руки обнимают крепко-крепко. Горячее дыхание, горячая гладкая кожа под ладонями, а под ней – перекатываются жесткие сухие мышцы. Чуткие пальцы ее различают тонкие шрамы – на плече, на боку, и еще – чуть выше запястья. Их и при ярком свете не очень-то видно, но на ощупь – да, она знает, есть. Зато сложного узора «вихрей Лорахо»5в темноте не разобрать, а жалко – красиво ведь.

Настоящее. Живое, реальное – рядом. Протяни руку, проверь. И поверь уже наконец.

На самом дне поистине бездонного счастья – горечь. Страх, что все развеется, как тот сон о поющей траве. «Моя, моя» – шепот обжигает, растворяя эту горечь.

Темнота – как черная меховая накидка, к которой притаились сонные чары и долгожданная прохлада ночи. Укутывает с головой. Завтра рассветное солнце поднимет всех в путь рано – пока не наберет снова воздух горячего летнего жара.

Несколько дней дороги – как один.

Купаться в озере, куда тебя несут на руках, действительно почти никогда не касаться земли, если не считать долгих ночных стоянок… да и то, куда там так уж ходить? От костра до шатра?

Зыбкая нереальность всего происходящего от этого становилась только сильнее. Только и оставалось – слушать, точнее – чувствовать всем телом за спиной сильный, мерный стук сердца, надежную твердость руки, обнимающей под грудью, и верить в то, подделать настоящие ощущения сну никакому не под силу.

Все настоящее? Да.

– Даже не надейся, что я тебе привиделся, – смеется, шутливо кусает за ухо, когда Ллиэ наконец уступает расспросам, отчего она такая задумчивая и притихшая сегодня.

– Я поверю, что не сплю, когда коснусь ногами травы на замковом дворе, – отвечает она.

– Уже близко. Завтра утром будем дома, – мечтательно жмурится на секунду, улыбается беззаботно и радостно.

Очень хочется верить, что действительно будет все так легко и просто, как он говорит.

А сам Уаллэ вдруг с пронзительной ясностью понимает – она же боится! Боится безумно, сжимаясь, как птичка, в оперенный дрожащий комок – а все равно отвечает на шутки, смеется, храбро смотрит широко распахнутыми глазами вперед, на дорогу, высматривая горную гряду, за которой и будет точно вросший в монолит скалы замок Ардэйх.

«Ну мне-то ты веришь?» – хочет спросить он, но не спросит. Потому что знает – она ответит «да», а сама продолжит бояться. Поэтому он только крепче прижмет ее к себе. Ему самому иногда кажется, что он провалился в какую-то старую легенду. Теперь только один выход – сделать эту легенду правдой.

– «Вот и вывела тропинка, видишь – замок впереди…!» – пропела негромко Ллиэ строчку из баллады, когда, проследив за жестом Уаллэ, рассмотрела цель их пути.

Он кивнул – да, правильно, почти приехали.

Замок – светло-серый, весь тянущийся вверх, похожий на кристалл кварца, пробивший темно-серую плоть скалы. Это так издалека кажется. А ближе подъедешь – видно, что не из голого камня вырастает замок, нет. Зелено вокруг замковой стены, и за нею, верно, есть и сад, и цветы, и беседки среди душистых кустов и дерев, да и сама скала далеко не сразу начинается от стен замка. Узкий васильковый вымпел трепещет на башне, теряясь в синеве неба – но зоркие глаза элро его отлично видят. Как и расхаживающую за зубцами стены верткую фигуру Мэльен. Сестра лорда Ардэйха всегда точно знает, кто из домашних когда вернется – магические искусства она почитает не великой тайной, а полезным умением, и использует их преимущества во всю.

– А нас ждут, – озвучивает для всех вертящуюся в голове Уаллэ мысль Кинн. – Мэльен снова встречать вышла!

– Будто когда-то было иначе, – с теплотой отзывается лорд.

Ллиэ задумчиво прикусывает губу. Хочется спросить – кто это, о ком речь? Но она настороженно помалкивает.

– Мэльен – это моя старшая сестра, – поясняет Уаллэ. – Совершенно замечательная сестра!

– Самая строгая женщина, которую я видел, – смеется Кинн. – Характером совсем не в мать, хотя лицом вылитая она!

– В мать характером у нас только старший, – отмахивается Уаллэ. – Но это не повод пугать Мэльен кого бы то ни было, как не повод и то, что она тебе столько раз уши надирала!

Воины смеются, как мальчишки – видать, воспоминания детства и в самом деле презабавные всплыли.

«Он угадал. Я уже ее боюсь» – грустно думает Ллиэ.

Какой может быть леди из клана «горных»?

Строгая, холодная, неизмеримо прекрасная – как снежное покрывало самой высокой макушки горного пика.

Такая же недосягаемо величественная.

Грозная.

И в сотни, сотни раз красивее любой из смертных!

Это любая женщина из элро – такая. А старшая из детей главы клана?

Ой-ей-ей…

Она в самом деле вышла навстречу.

Походка – что стремительный полет соколицы.

Лицо – точно белейший, нежнейший лепесток лилии, кисти рук – точеный мрамор, глаза – лунное серебро, локоны как зимняя ночь. Платье на ней цвета моря, тонкая вышивка да кружева – но с такой ослепительной красотой и неизмеримым достоинством любая тряпка будет смотреться королевским нарядом, а на тончайшую пену кружев и глядеть не тянет. Уж скорее глаз прикипит к блеску аквамаринов в серьгах, что бросают на белейшую кожу изящной шеи искристые блики!

Окинула быстрым взглядом, острым, как стрела, хрупкую девицу, что привез ее брат.

Взгляд задержался на босых ступнях – узких и нежных, к ходьбе босиком непривычных, да к тому же для босявки удивительно чистых.

Потом – на растерянном личике. Румянец на скулах, глаза… испуганные, но ясные. Из-под испуга пробивается желание держаться изо всех сил храбро и достойно.

Леди Мэльен чуть улыбается уголком губ: «красивая девочка. Маленькая только».

Уаллэ ставит девушку на землю, кладет руки ей на плечи и говорит:

– Мэльен, это моя невеста. Ллиэ.

Тонкие черные брови леди Мэльен удивленно вскидываются:

– О, вот, значит, почему она босиком?

Дожидается уверенного кивка брата, смотрит снова на девушку:

– Светлого дня, маленькая. Устала с дороги?

– Светлого дня, добрая леди. Нет, вовсе не устала, что вы!

Шепчет едва слышно, но голосок не дрожит, твердый, уверенный. Ну, почти не дрожит.

– Ладно-ладно, можешь не стараться, знаю, что день в седле это не кошка чихнула! – одновременно строгое и нежное лицо Мэльен озаряется скупой улыбкой.

Леди зовет слуг, откуда-то выпархивает стайка девиц, Мэльен наскоро говорит что-то самой высокой из служанок, и они, окружив Ллиэ, начинают приветливо щебетать, затем влекут куда-то за собой.

– Иди, родная, отдыхай, я скоро, – в ответ на ее растерянный взгляд Уаллэ только чуть сжимает ладонь Ллиэ, кивает, мол, иди, не бойся.

Девицы-служанки ведут Ллиэ в одну строну, все остальные двигаются в прямо противоположную.

А, ну разумеется, у жилых покоев далеко не один вход же – догадывается Ллиэ.

Коридоры, лестницы, просторные комнаты… Девушки-служанки оказались милыми и разговорчивыми. По пути испросили, нагреть ли воды для купания, да какого цвета платье подобрать, да не проголодалась ли она, и еще уйму всего. Фамилии только не спросили, да откуда «юная госпожа» родом будет.

Среди учтивых служанок с каким-то замиранием опознала Ллиэ не только человеческих девушек, но и двоих из элро. Впрочем, держались девушки все одинаково. Да и меж собой разницы никакой не делали, насколько Ллиэ понять успела.

«По всему – личная прислуга леди Мэльен», – решила она.

Спросила. Да, сказали девицы, так и есть. Одна оказалась швеей, огненно-рыжая элро с ярко-голубыми глазами, вторая – ее помощницей, а трое остальных были просто горничными.

Откуда-то рыжая принесла платье – очень светлое, легкое, многослойное, как утренняя дымка над горами – бирюзовое, белое, бледно-золотое, голубоватое перетекает одно в другое. Красотища!

Ллиэ расправляет наряд, не сдерживая восхищенной улыбки.

– Юная госпожа, оно вам, верно, будет велико – примерьте, а я отмечу, где да как подшить, через пару часов будет все готово!

Рыжая швея мягко, но настойчиво поворачивает девушку к себе спиной, помогает распустить шнуровки ее простенького верхнего блио.

Ллиэ радуется несказанно своей новой тонкой рубашке из белого льна, взятой в дорогу.

Девушка примеряет предложенное и догадывается, что, верно, это платье шилось на саму Мэльен – леди Ардэйх высокая и статная, потому платье Ллиэ оказалось длинно, в плечах широковато, рукава длинны, вот только что разве что в талии и подошло.

Ловко вертят из стороны в сторону девушку руки веселой швейки, закалывая булавками лишнее да делая отметки по ткани цветными нитками – где присобрать для пущего изящества, где отпустить.

Есть Ллиэ не хотелось, вода для купания только была поставлена греться, платье швеи унесли переделывать, а вещей у нее не было – и внезапно у нее образовалось лишнее время, которое она не знала, куда деть.

– Здесь чудесный сад, вы можете прогуляться там, пока мы все приготовим, – беззаботно пискнула черненькая мелкая девушка, чем-то неуловимо похожая на Тири, только куда как более смешливая.

Так, собственно, Ллиэ и сделала – спустилась в сад, пока служанки хлопотали над платьем, подшивая излишне длинный подол, убирая лишние кружева и подгоняя по фигуре прочие детали. Просто так ей сидеть одной было скучно, да и вообще хотелось просто подумать.

Как-то все казалось странно до невозможности, еще более странно, чем вся история ее отъезда из дома.

Так все хорошо да гладко складывается! Такие приветливые девушки-служанки! Так спокойно встретила ее сестра Уаллэ – эта женщина, встречи с которой девушка так в тайне боялась! Поневоле Ллиэ опасалась подвоха, и все происходящее казалось совершенно нереальным.

«Вот проснешься на холме, спустишься в деревню – а там уж вторая сотня лет пронеслась! И нет, и не было никогда ни этого замка, ни строгой красивой его хозяйки, ни приветливых веселых служаночек, ни поездки на чудесном коне… ни возлюбленного, единственного во всем мире, которого ни с кем и сравнить нельзя…! Сказочница, песнопевица… Удавиться в чужом чулане и останется!» – неожиданно горько и безжалостно думает Ллиэ, бродя по тропинкам, отсыпанным мелкими круглыми камешками. Думать о таком страшном исходе не хочется, а все равно лезет в голову настойчиво.

«Не дури», – говорит она себе строго. – «Так, чтоб все в миг развеялось, и правда только в старых сказках бывает. А вот что потихоньку быль окажется чем-то вроде материных предостережений – то может случится… Вдруг служанки сейчас сидят сплетничают о том, откуда я взялась? А госпожа Мэльен только при большом количестве народу не напустилась с придирками? Ох, как узнать бы, где мне правду сказали – а где из последних сил только терпят!»

Но потихоньку недобрые мысли, скачущие в голове, начали утихать. Особенно стоило ей вспомнить взгляд Уаллэ, уверенность в его голосе и надежные, крепкие руки… нет, он ей точно не врал. Значит, и самой Ллиэ ни к чему думать о дурном. Если он сказал правду – то выйдет по его, тут уж девушка не сомневалась.

Дальше гулялось куда как спокойнее и приятнее.

Сад ее очаровал, особенно самая заросшая его часть, где не было парадных беседок – огромными, с ладонь, цветами алого шиповника, мелкими, похожими на розочки, белого – и раскидистой вишней. Увешанная темными, сочными ягодами невиданного размера, она так и манила девушку, приветливо кивая тонкими ветками, тревожимыми ветром.

Рассудив, что ничего такого в том не будет, если она соберет для себя горсточку-другую, Ллиэ подошла к кусту.

Вишня оказалось не только очень крупной, но еще и сладкой – несравнимо с той, что росла дома!

Пока она наслаждалась лакомством, кто-то еще оказался в этой части сада – хотя что такого странного, она не уходила далеко от жилого крыла ведь!

– Эту вишню обирать только господам дозволяется, или для них. Слугам нельзя, приравнивают к воровству, – некто оказался вихрастым парнем чуть постарше сватавшегося к Ллиэ сына хозяина хутора, темноволосым, в простой немаркой одежде коричневых тонов – кто-то из работников, наверное. – Ты что, новенькая?

Простое округлое лицо парня, несколько полноватое даже, светится любопытством.

«Только что ушами не шевелит, любознательный какой», – думает Ллиэ. – «Вот привязался!»

– Мхм… угу, – неопределенно отзывается девушка, про себя думая – ни слова приветствия, сразу вот так – вишню, видите ли, только господам… Ну и что с того? Ей, она подозревала, притащут самое большое блюдо любой ягоды, стоит только намекнуть, что она чего-то хочет… что, конечно, приятно – но больно уж непривычно! Нет уж, лучше самой – с куста тем более всегда вкуснее!

Разговаривать с незнакомым парнем ей показалось скучным – но не прогонять же?

– Ага, так сразу и понял! А ты красивая!

– Я знаю.

Не соизволивший представиться парень с сомнением смотрит на ягоды в ладони девушки, потом выдает:

– Слушай, я, конечно, все понимаю, что уже сорванное не приставишь обратно к ветке, но ты бы хоть спрятала!

– Зачем? – Ллиэ удивляется.

– Ну ты… Ладно, красавица, давай так – я никому не скажу про это, а ты сегодня вечером тогда на гуляния со мной пройдешь, идет?

– Не думаю, что это хорошая идея, – хихикнув, отзывается Ллиэ.

– Ишь ты, какая гордая! Ну не жмись, чего ты! Новенькие должны быть скромные и покладистые, разве не знаешь? А ты кто? Швейка или пряха? Для прачки или кухарки больно уж тоненькие у тебя руки! – он самоуверенно подходит ближе, берет ее за запястье руки, держащей последние три вишневых ягодки. – Я тебя все равно не стану выдавать, ладно. Поделилась бы хоть тогда, маленькая воровочка!

– Пусти. И вообще, иди-ка ты, куда шел, парень-без-прозвания!

– С перцем девчонка! Как тебя зовут, горлинка моя сизокрылая? Меня вот – Донни! Донни из Бо. Знаешь, я бы с тобой и не только погулял!

И парень нахально подмигивает, состроив такую похабную гримасу, что девушку захлестывает возмущением.

Донни же, приняв молчание за робость, нагло приобнимает ее за талию. Когда Ллиэ поднимет на него взгляд, он тут же остро расхочет как бы невзначай опустить руку пониже, как собирался.

– Руки. Убери сейчас же, – она говорит очень тихо, но интонации в голосе – самые недружелюбные.

Донни громко рассмеялся – смех у него был неприятный и какой-то сальный, такой же, как взгляд тускло-серых глаз, ощупывавший девичью фигурку минуту назад.

– А то что?

Вместо ответа Ллиэ роняет последнюю ягодку и со всего маху влепляет пощечину хохочущему наглецу.

– Ах ты злобная кошка лесная! Зачем по роже-то? – он отшатывается, налетает спиной на что-то, а точнее кого-то, получает весомый тычок в спину и шлепается в траву.

Сверху тяжко падает кузнечной наковальней, настывшей на лютом зимнем ветру:

– Извинись.

Над сидящим на траве незадачливым дамским угодником стоит сама леди Мэльен Ардэйх. Как всегда, грозная, величественная – и очень, очень разгневанная.

– Сию же секунду, прах придорожный.

– Прости, добрая госпожа! – парень, не поднимаясь выше, чем на колени, валится перед подметающим песок дорожки расшитым подолом, пеной кружев и каскадом складок тонкой ткани цвета моря.

– Перед ней, дубина. Извиняйся перед госпожой Ллиэ, будущей леди этих земель, – узкий носок туфли толкает его в плечо.

Служка истово повторяет свои слова, уже перед растерявшейся девушкой, даже не поднимая головы, не глядя выше, чем на полосу простого тускло-зеленого льна с ладонь шириной, слегка обтертого и запыленного – край подола платья девушки.

Его совершенно искренне колотит от страха. Он бормочет что-то вроде «пощадите, прошу, добрая леди». Кажется, он разом понял, к кому посмел приставать.

– Юная госпожа слишком добра, чтобы наказывать тебя – поэтому я сделаю это сама, – Мэльен складывает руки под грудью. – Слушай внимательно, и не перебивай.

Парень истово кивает, боясь поднять взгляд. С колен он встать тоже не рискнул, просто сел на землю и втянул голову в плечи.

– У тебя есть три варианта. Первый – ты сию же секунду собираешь свои пожитки и выметаешься, забыв про оплату твоей работы с начала лета. Второй – ты станешь ныть и донимать меня или юную госпожу Ллиэ попытками разжалобить – и портить тем самым настроение. После этого о том, что тут происходило, станет в точности известно всем троим лордам Ардэйх.

Третье – ты попробуешь трепыхнуться еще каким-то образом, замыслить какую-то пакость или снова полезешь в спор. И тогда я тебя на месте сожгу, это понятно?

Мэльен улыбается – так, что мороз по коже продирает от этой улыбки.

– Понятно, – глухо бормочет проштрафившийся.

– И что ты выберешь?

– Я пойду собирать вещи.

– Мудрое решение, не то, что поступки перед этим. А я-то думала девочки-швеи преувеличивали, что ты проходу никому не даешь, сиволапая душонка… Чтобы до заката убрался, – Мэльен кивает.

Донни живо убирается, так быстро перебирая едва не подгибающимися ногами, точно ему отвесили хорошего пинка напоследок.

– Испугалась, маленькая? – ледяное выражение на лице Мэльен смягчается, теплая улыбка расцветает на тонких, изумительно красивых губах.

– Нет, – Ллиэ слегка качнула головой и тоже чуть улыбнулась. – Противно только.

– А ты молодец. Уже держишься как леди, а не деревенская девчонка. Как этот идиот сразу не понял-то, что плохие шутки с теми, кто так отвечает и так держит себя?

– А вы его правда могли сжечь, леди Ардэйх?

– Пожалуй да, – Мэльен пожимает плечом. – Правда, я никогда не увлекалась магией такого сорта – но от большой злости у меня наверняка все отлично получится! Хватит об этом ничтожестве – пусть молит Лорахо за то, что никто из мужчин его не застал за этой выходкой! И вообще, лаанхе6, не зови меня леди или госпожой, и хватит этих церемоний, можешь называть по имени или – просто Старшей. Меня так оба брата зовут, мне это прозвание привычно и удобно. Идем, поди девочки все приготовили!

И женщина, взяв Ллиэ за руку, повела ее снова под крышу.

Потом, отшучиваясь от попыток девушки отказаться от помощи, две новенькие служанки помогали Ллиэ купаться – поливали из серебряного кувшина теплой водой, подавали натертые чем-то душистым и пенистым мочалки, умащивали маслами и потом старательно промывали и расчесывали волосы, под конец замотали в тончайшее огромное покрывало. Потом снова появилась Мэльен, прогнала служанок и сама помогла девушке нарядиться в новое платье.

– Кажешься такой маленькой и слабой, но ведь скажи – верно, ничем никогда не болела? – между делом заметила Мэльен, и Ллиэ убедилась, что эта хитрость с помощью в переодевании была не случайной, да и покалывающее тепло от ладоней женщины-элро ей не померещилось.

– Ничем, точно, – Ллиэ кивнула. – Ле… Мэльен, вы целительница, мне не показалось?

– Не показалось, – усмехнулась Старшая. – Ты не думай, что тебя как породистую кобылу сейчас вертеть-рассматривать начнут, я уже все, что хотела узнать, узнала. Если бы с тобой что не так было – я бы придумала, как это исправить. Это же для твоей пользы, не обижайся.

– Я не обижаюсь, – Ллиэ мотнула головой.

– Вот и славно! Хочешь на себя в зеркало в новом наряде посмотреть?

– Хочу!

– Тогда идем! Заодно и комнату покажу. Сомневаюсь, правда, что ты без провожатого так сразу научишься в коридорах разбираться… но да привыкнешь!

Из толщи зеркального стекла – зеленоватого, как речная вода – на Ллиэ посмотрела почти незнакомка. Новое платье заставляло иначе держать голову, иначе ступать – Ллиэ подумала на секунду, что, пожалуй, теперь ее и правда можно называть «юной госпожой Ллиэ» с полным правом.

– Тебе идет, – одобрительно кивает Мэльен. – Прическу бы еще посложнее…

Она бесцеремонно приподнимает длинную косу девушки и прикладывает ее сложным узлом к макушке. Критически осматривает:

– Нет, не так. Надо подумать, как лучше будет. Самой-то тебе как больше нравится?

– Пока не знаю, – растерянно улыбается Ллиэ. – Надо посмотреть, а потом уж выбирать. Коса, она просто удобная же, в дороге там, или по делам когда…

– Так после купания могла бы и не плести, – усмехается Старшая.

– По привычке, – Ллиэ пожимает плечами. – Я раньше всегда так делала. А для появления новых привычек у меня времени не было пока.

– Ну это мелочи, – отмахивается Мэльен. – К тебе потом еще служанки заходить будут – так вот, если чего надо, проси, не задумывайся. А пока отдыхай. Как спать захочешь – ложись, не жди… У мужчин сегодня и дел, и разговоров – до рассвета.

И уходит – только торопливые шаги и еле слышный шелест шелка тают в коридоре.

«Кажется, она меня насквозь видит», – Ллиэ не знает даже, как к этому относиться. Чтобы чем-то себя занять, решает осмотреться. Широкое и удобное ложе, несколько кресел, второе зеркало, поменьше, полки вдоль стен – уставлены книгами, завалены свитками и разными безделицами вроде любопытной формы самоцветных камней, да небольшой столик – тоже весь в каких-то свитках и писчих принадлежностях.

Вроде и немного всего – а мелочевку можно рассматривать подолгу. Книги же ее слегка неприятно удивили – писаны они были до того вычурным манером, что опознать знакомые буквы в множестве завитков оказалось той еще задачей. Все-таки читать Ллиэ умела совсем немного – да и то прежде видела только простым способом написанное.

И в самом деле, несколько раз к ней еще забегали служанки – каждый раз разные.

Приносили поесть, снимали еще какие-то дополнительные мерки, в том числе и на будущую обувь, притаскивали ворохи тканей – выбирать цвет.

Подумав, девушка показала на переливчатый зеленый шелк с вышитыми тончайшими золотыми веточками. Зеленое, она знала, ей весьма шло.

Потом девушки приходили с еще парой перешитых нарядов – совсем простых, явно домашних. Принесли и коробку для рукоделий, что просила девушка – чтобы время занять, если что.

Уже вечерело, и она начала догадываться, что Мэльен была права – уснет она раньше, чем дождется Уаллэ.

Кажется, тот появился едва ли не перед рассветом – сквозь сон она слышала еле различимый звук открывающейся и снова закрывающейся двери, да почувствовала, как противоположный край кровати подался под тяжестью его тела. И это все – даже если он прикасался к ней, она не почувствовала, снова крепко-крепко заснув.

С непривычки и, видимо, в самом деле, после долгой дороги, но проспала Ллиэ чуть ли не до середины следующего дня, а проснувшись, снова обнаружила себя в одиночестве.

Короткие угрызения совести – засоня, сколько можно валяться! – быстро тают, слишком хорошо она себя сейчас ощущает. Пора, конечно, и в самом деле вставать.

Проводит рукой по кровати, потягиваясь – пальцы натыкаются на что-то явно постороннее.

Села рывком, откинула покрывало – посреди кровати лежал меч в ножнах.

Да на второй, едва смятой, подушке обнаружилась записка. Правда, с нею девушку поджидала та же каверза, что и вчера – почерк у возлюбленного оказался тоже на редкость витиеват, хоть и иначе, чем в книгах. «А, потом разберу, хоть как-нибудь…» Но вот меч ее обескуражил.

Она недоуменно уставилась на оный. Надежно спрятанный в темную кожу ножен зеркальный, как она помнила, клинок, простая рукоять с мощной крестовиной, серебряная витая змейка на потертой рукояти, матово поблескивающее навершие-яблоко с полустертым от времени врезанным в металл рисунком – разумеется, меч принадлежал Уаллэ, не узнать его она не могла.

Но почему, почему?

Завороженная своими только-только зарождающимися жутковатыми догадками, она зачем-то потянула меч из ножен. Показалось сияющее полотно клинка. Ллиэ уставилась на обнажившиеся полторы ладони стали, словно ища ответа.

Конечно, не нашла. Испугавшись чего-то, вернула лезвие снова в ножны.

Чуть не плача с досады, Ллиэ пыталась разобрать в стремительно летящих по бумаге росчерках знакомые слова. Получалось не очень.

Не думать, не думать о той чепухе, что лезла в голову… не думать. Лучше всего у кого-нибудь спросить… Хоть у кого-нибудь.

Но, кроме слуг, как назло, никого не было. Навстречу в короткие вылазки тоже не попадалось никого, с кем бы Ллиэ могла и хотела поговорить.

Наступивший день ничем практически не отличался от предыдущего – разве что стремительно гаснущим настроением Ллиэ. Ее вчерашние невнятные опасения пополам с восторгом новизны первого дня сменялись сейчас тоскливым ожиданием и все растущим чувством, что о ней просто-напросто забыли. И не хотели вспоминать.

Служанки, приносившие воду для умывания, домашнюю легкую обувь, еду и провожавшие прогуляться в сад, были не в счет. Поговорить с ними можно было только о погоде да о каких-то незначительных мелочах.

Ела она без аппетита, весь день сидела над нечитаемой запиской, да ломала голову – что же случилось?

Она не понимала смысла оставленного на ложе меча. Да и вообще понимала только разве только то, что положил его Уаллэ вчера, как вернулся, нарочно между ними… но зачем?

День проходил бестолково. Что-то пробовала рисовать – больше пейзажи с детства знакомых краев. Перебирала и рассматривала самоцветы с полок, иногда снова силилась прочесть неразборчивую вязь письма.

Потом отчего-то стала думать – а чем она будет заниматься потом? Совсем потом, если, конечно, ее неприятные опасения все же окажутся надуманными, и величать ее станут «светлой леди» и «госпожой Ардэйх»? Точно так же сутками сидеть, изнывая от скуки, и пытаться себя занять?

Ничего другого в голову не шло.

От этого стало еще более уныло.

В коридоре раздались шаги. Быстрые, стремительные, увесистые, но при этом – едва слышные, как у кошек. Так ходят только элро.

Ллиэ радостно вскинулась – ну хоть кто-то!

Дверь качнулась.

«Уаллэ?»

На пороге возникла Мэльен.

Сходу увидев, как скорбно притулилась в кресле Ллиэ, Старшая стремительно пересекла комнату:

– Что случилось?

– Ничего… все нормально, – Ллиэ через силу улыбнулась.

– А мне кажется, ты лукавишь. Подними-ка голову.

Острый взгляд Старшей выцепил и потускневший взгляд, и залегшие под глазами скорбные тени, и горестно подрагивающие уголки губ – улыбка не держалась, все норовя сползти с девичьего лица. Ллиэ отчаянно цеплялась за эту фальшивую веселость. Выглядело это жалко.

– Ллиэ. Скажи честно, что с тобой?

Мэльен подцепила носком туфли низкую скамеечку, подтянула поближе и села рядом с большим креслом, буквально у ног Ллиэ. Та сжалась еще сильнее.

– Я… я такая бестолковая. Чем я буду заполнять дни вроде этого? – тихо прошептала она. – Ничего не знаю и не умею… Думала, что умею читать и писать – а нет же, ни одного слова в тех книгах не разобрала.

– Какие глупости! – рассмеялась Мэльен. – Это дело всего-то нескольких седмиц – доучиться нормально различать разные почерки и бегло писать! Нашла, о чем горевать!

– А потом? На что я годна буду потом?

– О Миана богиня… А что ты любила делать дома? Нет, ты не примеривай сейчас на якобы новую жизнь, не пытайся выдумать – просто скажи, что тебе раньше нравилось-то?

Мэльен осторожно взяла девушку за руки.

«Какой глупый котенок! Какая она еще маленькая!»

Ллиэ призадумалась, глубоко вздохнула.

– Рисовать любила… истории сочинять. Песни петь, – она горько усмехается, потом продолжает. – Травы разные собирать. На реку ходить. Вышивать. Из бусин всякое низать. Бусин, правда, особо много никогда не было – так мы с подружками сушеные ягоды да яблочные семечки нанизывали. Иногда – глиняные бусины сами катали, только надо было еще гончара уговорить, чтоб в своей печи в обжиг положил, в хлебной-то печи не обжечь нормально…

– Так и не вижу ничего, что могло бы тебе так уж помешать и здесь заняться тем, что тебе нравится, – пожимает плечами Мэльен, поглаживая грустную Ллиэ по руке. – Только вот… я, конечно, не провидица – но что-то ты еще не договариваешь. Что тебя так угнетает?

– Про меня будто все забыли! – в отчаянии восклицает девушка, начисто отринув былой страх перед Старшей. – Да еще поутру, вот…

Она достает из рукава спрятанное там письмо.

– И я не могу прочесть! Вдруг…

– Что «вдруг»? – строго спрашивает Мэльен, пробежав глазами письмо и почему-то тепло улыбаясь.

– Ничего, – еле слышно шепчет Ллиэ, вдруг снова устыдившись. – Только почему на кровати лежит меч? Я чего-то не знаю?

– Очевидно, так, – Мэльен улыбается еще ярче. – Девочка моя, вы в такие невообразимые дебри древней силы нашего мира влезли – и ты сама, и Уаллэ тоже… Сейчас иначе нельзя. Если ты боишься – я поняла, чего; что от тебя вдруг мой брат вздумает отказаться – то сразу скажу, нет, этого точно тебе бояться не нужно. И мне для того, чтобы точно сказать это, не нужно читать его записку… Вся твоя история с Синецветной, все эти игры с магией, древнее которой только сама наша земля, вызванные из небытия древние обычаи… Ллиэ, вам теперь и свадьбу только по этим самым древним обычаям играть можно, иначе… В общем, поверь мне, как магу – лучше не шутить. Меч на кровати – тоже часть этих обрядов. Три дня до свадьбы Уаллэ теперь нельзя тебя видеть, нельзя говорить с тобой или касаться. Записка эта и так – буквально лазейка в обычае. Боги, если бы мы знали, что ты не справишься прочесть! Я бы пришла раньше! Больше того, Ллиэ – сейчас уже точно ничего не повернуть вспять. Поэтому не нужно бояться ни меня, ни нашего отца или Киаранна, нашего среднего… ни злой судьбы, что пошутит над тобой и отберет все, что ты так истово вымаливала.

Ллиэ прерывисто вздыхает:

– Правда?

– Разумеется. Встать сейчас поперек тех сил, что ты разбудила тогда, обратившись к грозовой траве, и что так радостно поддержал силой данного слова мой брат – это равносильно что убить на месте и тебя, и Уаллэ. Даже если бы отец был, против настоящего положения вещей, глуп и заносчив – он бы не стал этого делать. Но, хвала Сокрытым, он никогда не был таким. Отец – очень мудрый и много повидавший, уж поверь мне на слово… лишать кого-то из детей выбранного счастья не в его правилах.

– Я неее… не знала! Я правда не знала! – Ллиэ все-таки не сдержала слез – те покатились сами собой, разом, как в детстве.

– Ну чего ты ревешь? – ворчливо тянет Мэльен, едва не смеясь. – Будто тебя кто упрекает! Ты очень славная, правда. А что так вышло… знаешь, многие из живущих полжизни отдали бы, чтоб с ними тоже такое приключилось. Так что тебе нужно радоваться – ты сильная, храбрая и у тебя огромное, нежное и чуткое сердце, и это прекрасно. Прекрати реветь. Все замечательно, даже более чем замечательно! Ну чего ты?

– Яа… испугалась, – Ллиэ снова пытается улыбаться, а слезы все еще текут, сами, и никак не останавливаются. Правда, в этот раз улыбка выходит куда как живее и искреннее.

– Уууу, трусиха! На пустом месте! – Мэльен хохочет, утирая тонким платком мокрые щеки девушки. – Ничего, ничего. Ты прости, что я так долго не заходила, вот ты и успела навыдумать… но у меня тоже в связи с этими вашими новыми обстоятельствами много было дел… Потерпи, просто потерпи еще пару дней вот так же, в одиночку. Так надо, чтобы все было хорошо. Лучше скажи-ка мне – ты ведь носила раньше серьги?

– Да, – Ллиэ забавно скривилась. – Только я их еще тогда, ну, когда за Синецветной ходила, в сорочье гнездо бросила. То подарок на помолвку был. Тонкие такие серебряные колечки с зерненной бусинкой…

– Покажи уши? Поди заросло все?

– Заросло, ага, – кивнула Ллиэ. – А это к чему?

– Ну как к чему? Новые серьги надевать же как-то надо будет7!

– Ой, точно!

– А вот тебе и «ой», – снова подшучивает Мэльен, осторожно ощупывая тонкими пальцами нежные мочки ушей Ллиэ. – Ага, вот тут и был прокол… но как затянулось ровно! Не будь я целительницей – так и не нашла бы, ничего же, кроме едва заметной памяти тканей… И точно – абсолютно во всем судьбу сменила… Ох, девочка. Мне даже страшно иногда – какая же ты отчаянная, а! Кажется, я понимаю, почему Уаллэ тебя не захотел отпускать.

Ллиэ вдруг подумала, что она совершенно не боится теперь этой властной и грозной женщины – и вообще ничего не боится. И никого.

Пусть все будет, как есть. Чего ей еще больше желать? От своего короткого приступа уныния и мнительности ей самой в глубине души становится стыдно. Но растущая внутри теплота перекрывает и это темное и скребущее чувство.

Только вот…

– Так а что в записке-то?

– Я тебе уже пересказала же! Ну ладно, давай прочту дословно, коли так хочешь. «Так вышло, Ллиэ, что если уж влез в какой-то старинный обряд – то его надо завершить. У нас так с тобой и вышло – поэтому ближайшие три дня нам видеться и разговаривать нельзя, но три дня – это же такая безделица! Не скучай, любимая, три дня пойдут скоро». Вот и все, – Мэльен возвращает записку, отметив, как порозовели девичьи щеки.

«Ох, а ведь и я когда-то такой же глупышкой была, ведь подумать только!»

Младший лорд Ардэйх оказался прав – остатки дня для Ллиэ пролетают стремительно. За ним еще один день. И еще – на самом деле тоже весьма быстро, даже непонятно, почему так, ведь ожидание имеет свойство тянуться медленно и тягостно.

А на третий день Ллиэ разбудили рано – почти как в родительском доме.

Купали в травяных отварах – от то свежих, то сладких ароматов на душе становилось легко и звонко, как будто горсть маленьких серебряных бубенчиков дали подержать.

Потом старательно растирали руки и ступни душистыми маслами, на коже этими же маслами чертили обережные знаки, шептали «отводки» от мелкой нечисти, на удачу на руки надевали браслеты – тонкое серебро, истертый рисунок… наверное – не одно поколение жен лордов Ардэйх примерило эти браслеты в самый важный день своей жизни…

Расчесывали волосы, плели косы с лентами, да не просто так – каждая лента под свой напев.

Лент была большая дюжина – семь красных, шесть белых. Белые ленты вплетала Мэльен, а красные – та рыжая служанка-швея. Ей объяснили – эти ленты из ее волос на обряде будут расплетать обратно, и с каждой лентой уйдет какое-то лихо от старой, прежней судьбы уцепившееся.

Потом наряжали – новое платье, из того самого золотисто-зеленого шелка, вырез расшит мелким жемчугом, рукава в кружевах, точно в пене рассветных облаков, звонкий пояс из золоченых пластинок…

А потом Мэльен принесла шкатулку темного дерева – в ней лежали серьги. Зеленый берилл и причудливые узоры серебра.

– Свадебный подарок от будущего супруга. Эти три дня он исключительно на них и потратил, – улыбается Старшая.

– Ой, – Ллиэ хватает себя за мочки ушей. – А можно… ну чтобы сразу надеть? Это так красиво!

– Нужно, лаанхе, нужно, – Мэльен вынимает из кошеля при поясе флакончик с какой-то жидкостью – в нем плавает тонкая игла.

Старшая долго, под какие-то еле слышные напевные бормотания, мнет Ллиэ мочки ушей, смазывает чем-то кожу и дужки сережек, потом быстро и ловко прокалывает уши заново.

Ллиэ удивленно отмечает, что боли она вообще не почувствовала – в первый раз уши колоть и то больнее было. И, чего уж там, страшнее.

Иголка летит в огонь жаровни, а серьги осторожно вдеваются чуткими руками Старшей на положенное место.

Камни кажутся непривычно, но даже приятно тяжелыми.

Ллиэ смотрит на себя в зеркало и понимает – такой красивой она себя еще никогда не видела и не представляла, что может быть – такой.

Покрутилась, полюбовалась – потом была изловлена Старшей, закутана в белый большой платок.

Платок закололи деревянной почему-то булавкой – как плащ.

– Ну вот, теперь готова… идем, – Мэльен подталкивает девушку к двери. – Идем во двор, там наш отец… вон он стоит, под уздцы кобылу держит, светло-серую… На этой кобыле тебе и ехать.

Главу клана звали Сэйхэнн. Все трое детей Ардэйхов оказались так сильно на него похожими, что даже тот, кто не был осведомлен, сразу бы опознал в нем отца семейства. Было видно, что жизнь его изрядно потрепала – старый воин чуть хромал на правую ногу, фамильную угольную черноту волос пробивал редкий, но такой яркий снег седины, а благородное лицо прорезали скупые, но глубокие тени прошедших лет, положив резкие складки у рта и между бровями.

И улыбался он только взглядом. Вот почему-то его Ллиэ совершенно не испугалась – будущий тесть показался ей надежной скалой, вроде той, на которой вырос родовой замок Ардэйхов. Как можно бояться скалы или не верить в ее надежность?

– Ты милая и славная. А судя по тому, что я слышал – еще и умная, – очень мягко сказал отец семейства, взяв под уздцы лошадь, на которую Ллиэ сам же перед этим и усадил. – У нас в семье никогда не женятся по расчету, Мэльен, я думаю, тебе уже рассказала. Поэтому забудь всю ерунду, что успела себе надумать. Сегодня большой день, поэтому вступай в него с чистой и светлой душой.

После этого отец будущего мужа не проронил больше ни слова.

Домочадцы растянулись длинной колонной – они отправлялись вверх по горной тропе, туда, где не одно столетие уже клан Ардэйх возносил моления Сокрытым.

Ллиэ со всей ясностью поняла, что страшно волнуется. Древний обряд совсем не походил на многажды виденные деревенские свадьбы, он был пугающе-торжественен и строг.

Сопровождающие или молчали, или же негромко напевали – традиционная песня провожания невесты, ее Ллиэ знала, и это знакомое в неизвестном придавало спокойствия.

А все равно, матерь Миана, как же сердце-то колотится! Не страшно – а волнительно, будто с кручи в море прыгать предстоит.

– Не оглядывайся, смотри только вперед, – шепнул кто-то сбоку – Ллиэ не рассмотрела, кто.

Впереди вилась тропа. Впереди были горные пики, кусты вереска меж камней, синее небо на горизонте – такое яркое, ни облачка! Такое пронзительно-синее, как и плащи клана Ардэйх. Впереди было много чего – и правда, зачем смотреть назад? Ллиэ подумала, что этот совет применим и к ее жизни вполне. Из всего, что было до, она хотела помнить сейчас только песню синей травы да тот день, когда впервые на свою беду – нет, радость, конечно же, но почему-то принято говорить именно так – поймала взглядом серебро взгляда Уаллэ.

Дорога не была долгой, хотя девушке тропа показалась едва ли не бесконечной.

Их уже ждали.

Круглая площадка, выложенная по краю невысокими валунами: одно, второе, третье кольцо. Все три размыкаются вливающейся в них тропинкой. Тропинку сейчас эту щедро усыпали лепестками шиповника, да так, что и песка под ними не видать. Высокий менгир на противоположной стороне кольца – сложная вязь по камню, спирали и петли, завитки… и если присмотреться, складываются они в раскидистое древо с густой кроной. У камня пылает огонь в круглой жаровне. У камня расстелено белое полотно, на нем стоит чаша. Рядом – жрец в парадном лейне, алое и белое с золотом, такое нестерпимо-яркое все в солнечном свете!

Там же – Уаллэ. Лорд Уаллэн Ардэйх, ее будущий супруг. Синева клановых парадных одежд, серебро густой вышивки, в черных прядях позванивают, встречаясь друг с другом, вплетенные серебряные бусины.

– Иди ко мне, любимая, – он протягивает руку, улыбается так тепло, что у девушки от нахлынувшей нежности перехватывает дыхание.

Обувь с Ллиэ сняли еще дома (вот же – про замок она уже думает – дома!), едва она села на лошадь.

Сейчас – она уже не смотрит, кто – ей помогают спуститься с седла. Ноги касаются сразу рассыпанных по земле шиповниковых цветов.

«Иди, иди» – негромкий шепот и легкое прикосновение к локтю, указывающее – давай, вперед. Сам старый лорд, верно – больше некому.

И она идет. Сминает прохладный живой шелк алых лепестков – кажется, что идти приходится по текучей глади ручья или облачной поверхности… Интересно, облако какое на ощупь? Влажное, холодное, как туман? Или…

Тропка коротка – дюжина шагов.

Серебристый взгляд любимых глаз, тепло надежной ладони, смыкающейся на ее тонком запястье, ловкие проворные пальцы, выплетающие из текучей меди волос Ллиэ ленту за лентой. Красная, белая, красная, белая… Они падают к ногам, как осенние листья, и почему-то с каждой расплетенной лентой на сердце становится легче и радостнее. Следом – выдернуть булавку, держащую белую легкую ткань – и платок соскальзывает с плеч, стекает лужицей вслед за лентами. Золотистая зелень наряда разом вспыхивает на солнце – празднично, ярко. Глаз не отвести.

«Обнять ее сейчас – что солнечный луч поймать» – думает молодой лорд.

Слова жреца – вроде бы те же самые, что обычно говорят друиды на свадьбах.

Да только глубокого густого голоса друида Ллиэ не слышит совершенно.

– Я называю тебя своей женой, я буду любить тебя столько, сколько отмерят нам Пути рука об руку Сокрытые, я перед небом и светом, перед своею землей говорю – ты моя, а я твой, и не будет отныне и впредь силы, что сможет отменить мое слово, – Уаллэ шепчет, кажется, вообще только одними губами, но она внятно видит-слышит каждое слово.

Настает время ответить на вопрос жреца: желает ли дитя семьи МэкТай идти свою дорогу вместе с этим мужчиной? Желает ли дитя семьи Ардэйх идти свою дорогу с этой женщиной? Желают ли они соединить свои пути?

– Да.

– Да.

И уже вместе:

– Да.

Финальное – «Небо и земля, и народ этой земли – вы слышали!» едва не тонет в ликующем шуме голосов собравшихся.

Чаша из рук жреца перекочевывает в ладони молодого лорда. Отпивает сам, подносит к ее губам – пей и ты, жена моя.

Пряное вино жарким всплеском прокатывается по горлу, оставляет на губах терпкую сладость, которую так упоительно разделить в поцелуе.

Темно-рубиновые капли из наполовину опустевшей чаши – огню и земле.

Плащ ложится на плечи, тяжелая фибула стягивает ткань в щедрые складки на плече, а босые ноги ныряют в расшитые туфли. Только вот Уаллэ, затянув завязки на туфлях, смеется, как хулиганистый мальчишка, и подхватывает Ллиэ на руки, несет прочь из круга.

– Моя жена – самая прекрасная женщина под этим небом! Любому, кто станет спорить, придется доказывать право на свое возражение с клинком в руках!

Хмельная радость – не от вина хмельная, от переполняющей душевной силы – так и плещет через край, захлестывая всех причастных.

– Во славу красавицы Ллиэ Ардэйх! – кто-то в толпе затягивает удалую свадебную песню, народ подхватывает – и процессия, подобно волне прибоя, откатывается по тропе вниз, возвращаясь в замок.

– «Вот и вывела тропинка, видишь, замок впереди», – тихо смеясь, снова припоминает Ллиэ хорошо знакомую им обоим песню. Уаллэ склоняется к ней, касается губами макушки:

– Да. Наш дом. Люблю тебя, счастье мое.

– И я тебя. Всегда.

Других слов и нет у нее сейчас, да и нужды нет в них.

«Ничего не страшно, когда честен сам с собой – и с теми, кого любишь. Действительно так».

Ллиэ теперь откуда-то совершенно точно знает – живущие сами строят свою жизнь так, как им на то хватит смелости и страсти. Боги любят отчаянных и смелых – и это не пустые слова.

Ничего из того, чего боялась Ллиэ МэкТай, не коснулось ее.

Жизнь, конечно, случалось, испытывала младшую леди Ардэйх, но совсем другими вещами.

И счастья в этой жизни, как ни крути, было много больше, чем тревог.

Иногда стоит сменить судьбу, что тебе напряли при рождении, даже пусть если и убоявшись ведьминых речей поступаешь так. Иногда само преодоление страха – и есть плата за перемены, не больше, но и не меньше. И, верно, изрядно глуп тот, кто посчитает, будто это мало, ибо из страха может родиться великое чудовище – только вот совладать с ним непросто, и храбрость героя, его сразившего, стоит награды.