Красивый некогда богатый доходный дом отражается в тёмной ряби воды бывшего Екатерининского канала, ныне канала Грибоедова. Того самого, что написал «Горе от ума». Вам с Дэном такое горе не грозит априори. Вы заходите в разрисованный подъезд через покосившиеся вековые двери и начинаете подниматься по широкой лестнице. Это лестница-музей. На каждом пролёте стоят огромные картины в стиле соцреализм. Выставка! Портреты передовиков, доменные цеха, уборка урожая. Их не выставили в привычном смысле этого слова. Их выставили за дверь. Короче, их кто-то выбросил.

Вы всё ещё чересчур возбуждены приключением на Климате, счастливым побегом и неудачной погоней. Электричество гуляет по вашим трепещущим телам, играет в пустых головах, концентрируется в ваших резвых ногах, несёт вас наверх.

– Так ты чего, реально ни разу у Крокодила не был? – в который раз уже не верит тебе Дэн.

– Не-а. – Ты успеваешь полюбоваться остатками модерновых цветочных витражей в лестничных окнах. Сквозь лиловые лепестки сказочных тюльпанов на тёмную лестницу пробивается настырное солнце.

– Тебе понравится. Вот уж где реально живут духи творчества и анархии. Четыре поколения художников в роду, это тебе не хухры-мухры. Это вот его деда картины, их уже дома некуда ставить, – тычет Дэн пальцем в очередной портрет старого рабочего, неуловимо похожего на Обалделого. У него тоже глаза слегка навыкате. А у Феликса очень даже не слегка.

– Феликс-то реально ёбнутый. Ты в глаза ему заглядывал, Дэн?

– Посмотрел бы я на тебя после поганок. Тебя вон с таблеток как вчера заколбасило и размазало. Хотя Феликс, конечно, псих конченый. Шизофреник. У него и справка есть. Лежит периодически в той же дурке, где санитаром подрабатывает. А ты знаешь, что у него отец мент? Полковник!

Ничего себе, думаешь ты. Но такое бывает. Вон у Пункера, говорят, папаша идеологией в райкоме руководит. И у Колгана папаша в ментовке трудится. А сын – панк. Выросли апельсинки на осинках. Куда только Лысенко смотрел? А, точно – он же за Мичуриным смотрел. Чтоб тот осины с апельсином не скрещивал. Но, видать, не доглядел.

– Круть! – говоришь ты, разглядывая очередную картину в пролёте. – Я слышал, что Феликс раньше санитаром на скорой работал, пока его не турнули за то, что он то ли наркозом, то ли веселящим газом там дышал.

– Представляю себе! Панковская скорая. Не хотелось бы, чтобы ко мне такая скорая приехала, – смеётся Дэн.

Да уж. Перед твоими глазами сама собой рисуется яркая киношная картинка. Вот едет весёлая панковская скорая помощь. В ней санитар Обалделый с врачом Мотей по очереди прикладываются к баллону с наркозом.

Ты явственно видишь тёмный коридор в незнакомой квартире. Звонят в дверь. Шаркающий пенсионер торопливо идёт открывать. В квартиру врывается Феликс в белом коротеньком халате с огромным шприцем наперевес. Безумные беличьи глаза выкатились из орбит.

Обалделый санитар скачет на месте и истошно орёт, брызжа ядовитой слюной на несчастного пенсионера:

– Где больной! Кто больной! Ты больной?

Бедный старичок не выдерживает напора и падает в обморок. Стоп! Снято!

А вы с Дэном продолжаете восхождение по бесконечной лестнице.

– А Мотя мне не понравился. Самовлюблённый позёр какой-то, – говоришь ты.

Уж вы-то с Дэном, конечно, совсем не такие.

– Выделывается до фига, – вторит тебе друг.

– Зато я про него песню придумал, пока мы бежали. – Ага, и такое бывает.

Ты начинаешь напевать:

На втором припеве к тебе присоединяется Дэн:

Ступеньки скачут под вами, поймав ритм песенки, перила весело змеятся, а работяги на портретах подмигивают и подпевают в такт. Так-то! Получилась песенка – спасибо тебе, лесенка.

– Ну всё, пришли, – говорит Дэн. – Шестой этаж. Песняк, кста, отличный вышел. Счас у Крокодила аккорды запишу, чтоб не забыть. Две песни у нас уже есть!