Как первое, так и второе мое издание греческого текста отличается от издания Васильевского — Ернштедта прежде всего тем, что в его основу положены иные принципы публикации, чем избранные первыми издателями. Они ставили своей задачей издать рукопись с максимально точной передачей всех ее композиционных особенностей и состава, допустив лишь одно отступление: пинак, которым открывается рукопись, они поместили перед «Советами императору», ибо заголовки этого раздела не вошли в пинак и первые издатели считали данный раздел сочинением другого автора.
Я же следую принципам, разработанным в основном П. Лемерлем. Они предполагают публикацию подлинного труда Кекавмена, освобожденного от позднейших наслоений, — в максимально возможном приближении к тому виду, в каком этот труд вышел из-под пера автора.
Что касается редакции самого текста сочинения Кекавмена, то в этом отношении мое издание является в значительной мере переизданием публикации Васильевского — Ернштедта. И это естественно: первые издатели проделали основную работу по прочтению и выправлению сохранившегося в единственной рукописи текста памятника. Свою работу они выполнили с большой тщательностью. Было очевидно при первом же моем знакомстве с рукописью, что высказывавшиеся неоднократно надежды на существенные поправки при новом прочтении рукописи оказались по большей части совершенно неосновательными. Мало того, значительное количество конъектур, предложенных различными исследователями после издания 1896 г., предусматривались как возможные варианты уже Васильевским — Ернштедтом. Они лишь не решились внести их в текст, а поместили в подстрочных примечаниях.
Все элементы рукописи, которые, по нашему мнению, не принадлежат автору, вынесены в приложения. Это: заголовки к параграфам текста, пинак, пролог, помета о состоянии протографа, заметка о взятии Константинополя латинянами в 1204 г. и выписки из чужих сочинений[336].
Разбивка текста на параграфы, как она дана в рукописи, мною, за редкими исключениями, устранена. Помимо легко устраняемых (при желании) конъектур, я внес в текст еще три следующих посторонних элемента (в сущности — чисто технических). Это осуществленное мною деление текста на 6 крупных разделов и на новые параграфы (их всего 91 — почти в 3 раза меньше, чем число параграфов рукописи), а также астериски, указывающие точное место всех заголовков, которые я перенес в Приложение № 1. В подстрочнике (также с помощью астериска) я указываю и № заголовка, под которым он стоял в рукописи.
Формулируя заголовки к параграфам перевода, я стремился к тому, чтобы они отражали главное содержание параграфов и были стилистически близки, если это возможно, к тем заглавиям, которые были даны параграфам в рукописи[337].
Напомню, что «Советы императору» перенесены мною из конца рукописи на место — перед «Советами топарху».
Бесчисленные в рукописи явления итацизма отмечены в подстрочных примечаниях лишь тогда, когда возможно иное толкование написанного с итацизмами слова. Так же я поступал и с примерами неверной постановки ударений и придыханий. Взаимная замена облеченного, острого и тупого ударений мною не оговаривается, как в основном она не оговаривалась и первыми издателями. Случаи переноса ударений на другие слоги или постановки двух или нескольких ударений и придыханий в одном слове мною, как правило, отмечены.
Скрытые цитаты из священных текстов указаны в подстрочнике (при этом аллюзии, часто приблизительные, сопровождаются пометой «ср.»)[338]. Только случаи крупных ошибок при цитировании или истолковании библейских сентенций отмечены в комментарии.
Все особенности рукописи (лакуны, кляксы, поправки, повторы и т. п.) оговорены в комментарии или в подстрочных примечаниях.
Что касается пунктуации (чрезвычайно обильной и беспорядочной в рукописи), то она в основном осталась такой, какой была принята в первом издании. Внесенные мною при этом в соответствии с некоторыми современными правилами изменения минимальны. Так, слова после точки и вопросительного знака (;) я воспроизвожу с прописной буквы; прямую речь заключаю в кавычки, слова, ее открывающие, также воспроизвожу с заглавной буквы; перед прямой речью, после слов, вводящих в нее, ставлю колон; перед знаками препинания тупое ударение на последнем слоге заменено на острое. Все случаи других, более серьезных (смысловых) перемен в пунктуации рассматриваются как конъектуры.
В тексте я указываю в отличие от первого издания начало не только каждого листа «ректо», но и «версо». Здесь же помещаю указания и на страницы издания Васильевского-Ернштедта. Страницы греческого текста данного издания точно (вплоть до строк) совпадают со страницами издания 1972 г., а номера страниц разнятся на 16 (134-я страница нового издания соответствует 118-й первого)[339]. Несмотря на понятные при переводе с греческого технические трудности, я стремился к тому, чтобы текст перевода каждой страницы примерно соответствовал каждой странице текста оригинала (в переводе эти места отмечены знаком //).
При переводе я старался передать не столько языковые и стилистические особенности текста, сколько его смысл. При этом я ввел в перевод гораздо больше синонимов, чем их содержится в оригинале: язык Кекавмена отнюдь не изыскан, он значительно беднее, чем язык его знаменитых современников (Пселла, Атталиата). Наш автор не принадлежал к числу опытных литераторов. Его поучение — это не логически стройное и последовательное литературное изложение для чтения, а скорее разговор с действительным или воображаемым собеседником, когда некоторые недомолвки, неожиданные отступления, мнимая непоследовательность и т. п. могут быть восполнены средствами живого общения — мимикой, жестом, взглядом. Поэтому непосредственные логические связи между двумя соседними фразами у Кекавмена нередко кажутся нарушенными, однако они угадываются, как правило, в подтексте. Я был вынужден в таких (редких) случаях вводить в перевод слова, которых нет в оригинале, но которые необходимы для понимания смысла соответствующего пассажа (в переводе они заключены в квадратные скобки).
Именно для того, чтобы облегчить пользование переводом, я и разделил текст сочинения Кекавмена на шесть разделов, что в целом соответствует шести крупным темам, о которых размышляет автор. В тех же целях произведено деление текста на параграфы внутри каждого раздела при сохранении их общей нумерации для всего произведения. Разбивая текст на параграфы, я исходил из внутренней логики текста, нередко не выделяя отдельные композиционно завершенные рассказы в особые параграфы, поскольку эти эпизоды не имеют самостоятельного значения: автор приводит их только в качестве иллюстраций к своим сентенциям. В некоторых местах мое деление текста на параграфы является уже в какой-то мере и интерпретацией текста.
Коротко — о характере критики моего первого издания и предложениях новых конъектур. Собственно критические претензии рецензентов я считаю минимальными, а число предлагаемых ими новых конъектур несоразмерно большим. При этом отчетливо проявилась, на мой взгляд, тенденция к исправлению самого стиля и синтаксиса труда Кекавмена, к превращению этого посредственного автора в стилиста, а его синтаксиса — в стройную систему. Кекавмен же не был ни стилистом, ни хорошим знатоком синтаксиса. Более всего эта позиция характерна для Дж. Баклер — Ш. Руше и P. M. Бартикяна[340]. Бартикян предложил более 100 конъектур. Почти все они упомянуты в подстрочнике. Отобранные мною из них для внесения в текст, наряду с конъектурами Васильевского — Ернштедта, составили подавляющее большинство внесенных мною в текст конъектур. При желании, однако, каждый исследователь, если он не согласен с конъектурой, может видеть особенности написания любого спорного места в рукописи и предпочесть собственное чтение.
Если имеются две и более конъектуры к одному месту, я привожу их в подстрочнике в хронологическом порядке их предложения в историографии, отдавая приоритет текстологу, первым предложившим ту или иную конъектуру. Поэтому, избегая перегрузки примечаний, я не упоминаю имен авторов, предлагающих вновь уже ранее предлагавшуюся конъектуру, как и тех, кто выступает за восстановление того чтения рукописи, которое предпочел и я.
Такого рода принципа я придерживаюсь и относительно авторства эмендаций Броунинга, Бартикяна, Войнова, Ханника, Цукатракиса и др., если они попросту одобряют те конъектуры, которые уже предусмотрели Васильевский и Ернштедт в качестве альтернативных, но не решились внести их в текст.
Конъектуры, введенные в текст впервые только в этом издании, выделены полужирным шрифтом как в подстрочных примечаниях к греческому тексту, так и в списках конъектур.
Индексы к греческому тексту (в первом издании они следовали непосредственно за ним), я перенес, в соответствии с замечаниями рецензентов, к общему указателю в конце книги.