Прежде чем дать оценку «Советов и рассказов» Кекавмена как исторического источника, следует вкратце остановиться на двух вопросах, которые мельком затронуты выше: к кому обращал свои советы автор и когда он это делал.
Отдельные, композиционно единые части труда адресованы вполне определенным по положению лицам: стратигу, василевсу и топарху. Остальное обращено к детям, в частности к старшему сыну. Является ли это литературным приемом, к которому, например, прибегнул любимый Кекавменом Иисус, сын Сираха, или подлинным наставлением лишь для своих детей — сказать с уверенностью невозможно. П. Лемерль полагает, что это — скорее литературная манера. Мысль адресовать поучение детям, по его мнению, пришла к Кекавмену и процессе работы: в конце «Домостроя» прямых обращений к сыну больше, чем в его начале[329]. Я считаю более вероятным, что, исключая «Советы императору», все части труда, включая «Стратегикон» и «Советы топарху», были с самого начала задуманы как поучение детям. В этом убеждает, во-первых, глубокая искренность, которой дышат слова автора о назначении его труда, написанного безыскусно, но правдиво — «только для тебя и твоих братьев, для своих детей от чресел моих, которых мне дал Господь» (С. 292). Во-вторых, интимный доверительный тон автора — он обращается к ограниченному кругу близких ему людей и пишет довольно свободно о многих важных политических сюжетах именно потому, что не предназначает их для чужих ушей и глаз. Кекавмен советует не произносить даже имени василевса публично, дабы не быть обвиненным в хуле на помазанника божьего (С. 140). Это действительно было опасно. Но не пришел ли бы наш автор в противоречие с этим советом, если бы предназначал свой труд для широтой публики, советуя читателю не презирать василевса, доверившего ему дела (С. 140), или включая в сочинение советы топарху? Ведь в этих советах даются рекомендации, прямо враждебные интересам империи, говорится о капризах и прихотях императора, который способен пренебречь справедливостью, законом и порядочностью[330].
Да и «Советы императору» не стоят особняком от остальных частей сочинения. Всего вероятнее, они предшествовали «Советам топарху» и представляли скорее мысленный, чем действительный монолог к василевсу или даже к «будущим благочестивым и христолюбивым василевсам» (С. 290)[331]. Вряд ли наставления Кекавмена попадались когда-либо на глаза кому-нибудь из императоров. «Советы императору» — одна из частей единого сочинения, но это отнюдь не исключает того, что автор обращался, хотя и мысленно, ко вполне определенной коронованной персоне — он описывает состояние дел в империи на тот момент, когда держал в руках перо.
Как было отмечено выше, наиболее обоснованной является датировка «Советов и рассказов» царствованием Михаила VII Дуки, точнее, периодом между 2 августа 1076 г. (смерть патриарха Иоанна Ксифилина) и 24 марта 1078 г. (дата свержения с престола упомянутого императора)[332].
Вполне вероятно, однако, написание отдельных фрагментов труда и в период до 2 августа 1075 г.: Кекавмен сочинял свой опус на досуге, не спеша, подобно дневнику, который ведется от случая к случаю. Но все-таки, по-видимому, основная часть сочинения была написана после 2 августа 1075 г. Сложнее обстоит дело со второй датой — 24 марта 1078 г.: Лемерль не отметил всех затруднений, которые возникают при ее установлении. Он ссылается на употребленный Кекавменом применительно к Михаилу VII эпитет «благочестивейший» (а не «блаженный»). Иначе говоря, по мнению Лемерля, этот эпитет указывает на то, что Михаил VII в момент, когда наш автор писал свой труд, был еще императором. Но этот довод легко подвергнуть сомнению, ибо эпитет «благочестивейший» Кекавмен дважды употребляет (без одновременного определения — «блаженный») по отношению к давно умершему Константину IX (С. 168, 178). К тому же Михаил VII не поплатился жизнью при потере трона и скоро стал митрополитом Эфеса. Поэтому приведу в обоснование этой даты еще ряд соображений. Прежде всего это похвальный отзыв Кекавмена о личных качествах этого василевса, хотя он проводил ту же политику, которую наш автор сурово осуждает, когда речь идет об умерших императорах. Почти панегиричен и отзыв Кекавмена о фактически правившем тогда временщике Никифорице, которого современники, в особенности военные, обвиняли во всех бедствиях, обрушившихся на империю[333]. Никифорица же сошел со сцены только вместе с Михаилом VII.
24 марта 1078 г. как terminus ante quem подтверждается и характером «Советов императору» — поднять боеспособность армии, привести в порядок пришедший в полный упадок флот. Рекомендации подобного рода более естественны для времени, когда правили императоры, не уделявшие войску должного внимания (как и обстояло дело при Михаиле VII), а не для периода, когда к власти пришла военная аристократия. Едва ли Кекавмен мог иметь основания полагать, что один из старейших полководцев империи, Никифор III Вотаниат (1078-1081), заняв престол, пренебрежет интересами армии. Вряд ли наш автор стал бы советовать этому пожилому человеку завести наставника, который порицал бы его за то, что тот «сказал или сделал неразумного» (С. 308 и прим. 930). Советы заботиться о войске кажутся направленными не по адресу, если иметь в виду и ставленника военной аристократии Алексея I Комнина (1081-1118), известного, несмотря на молодость, полководца еще до своего воцарения. Кроме того, Алексей I никак не мог дать повода к предостережению — не сидеть в столице, «как в узилище»: несколько первых лет своего правления Алексей I почти не бывал в Константинополе, проводя время на фронтах борьбы то с норманнами, то с печенегами, то с сельджуками. Михаил VII, напротив, был известным домоседом (а наш автор говорит, что тот император, к которому он обращается, добровольно и постоянно пребывает в столице — С. 312).
И тем не менее отмечу один факт, который может быть расценен как аргумент для более поздней датировки написания «Советов и рассказов». Говоря о Никифорице, Кекавмен замечает, что «он был евнухом» (ευνουχος ην — С. 266). Можно ли так сказать о здравствующем человеке, когда речь идет не о качествах политического деятеля, а о чисто физическом признаке? Признаюсь, что, хотя я и принимаю 24 марта 1078 г. как terminus ante quem написания сочинения Кекавмена, я все-таки не избавился полностью от сомнений[334]...
Суммирую, наконец, вкратце то новое, что дают «Советы и рассказы» как исторический источник.
Прежде всего, лишь из этого памятника мы узнаём ряд важных фактов, касающихся политической истории империи X-XI столетий, таких, например, как взятие болгарским царем Симеоном какого-то города в Элладе в 917-919 гг.; захват топархом Товия Кекавменом византийской пограничной крепости в Великой Армении в 60-70-х годах X в.; неудачная осада болгарской крепости Мории Василием II во время войн Византия в Болгарии перед последней четвертью X в.; взятие Сервии болгарами во время тех же войн около 1000 г.; подчинение Далмации Византией в правление Михаила IV; взятие болгарской крепости Бояны Михаилом IV в ходе подавления восстания Петра Деляна в 1041 г.; возвращение византийцами Димитриады, захваченной Деляном в 1040 или 1041 г.; захват Димитриады арабскими пиратами в первой половине XI в.; пленение стратига Дубровника Катакалона Клазоменита сербским жупаном Стефаном Воиславом в 1042-1052 гг.; оборона Отранто гарнизоном из варягов и русских в 1064 г. и захват города норманнами; восстание в Фессалии летом 1066 г.; конфликт между патриархом Иоанном Ксифилином и императором Константином X в конце 1066–начале 1067 г. и др.
Важное значение для историка имеют также и другие свидетельства: в первой половине X в. Дубровник был центром особой фемы; Гаральд Гардрада, приведший с собой дружину из 500 воинов, участвовал в войнах с арабами на Сицилии и в подавления восстания Деляна и был вынужден бежать из Константинополя против воли Константина IX; дукой Эллады и доместиком экскувитов Эллады со времени правления Романа II был Никулица, а с 979 г. доместиком экскувитов стал пришелец с Запада Петр, а Никулица — начальником влахов Эллады; катепаном Италии в 1066 г. был Андроник Филокали; важную роль при дворе в царствование Константина X играл протосинкелл Георгий Коринфский, который в правление Евдокии (май 1067 г. — январь 1068 г.) был претором фемы Армениак; Роман Диоген в 50-60-х годах XI в. был катепаном, видимо, в Болгарии.
Некоторые новые подробности сообщает Кекавмен и о событиях, известных по другим источникам: об обстоятельствах захвата болгарами Ларисы в 982-986 гг.; о поражении болгар в битве при Беласице в 1014 г.; о поражении под Фессалоникой войск болгар, восставших в 1040-1041 гг.; о трех сражениях византийцев с печенегами в конце 40-50-х годов XI в.; о разгроме в 1042 г. Стефаном Воиславом катепана Диррахия Михаила; об отношениях империи с арабским эмиром Апелзарахом при Романе III и Михаиле IV; о роспуске ивирийского войска Мономахом; о произволе Орфанотрофа; о восстании в Константинополе в апреле 1042 г. и т. д.
Однако основную ценность представляют известия «Советов и рассказов» по внутренней истории Византии Х-XI вв. — об ее экономике, жизни городов, этническом составе, организации центрального и провинциального управления, о положении армии и флота, о налогах, титулах, должностях, политической и идейной борьбе и т. п. Немало сведений, которые сообщает Кекавмен, уже известны историкам из других источников, однако труд Кекавмена бросает на эти сведения новый свет: зачастую сухие свидетельства актов и хроник облекаются благодаря нашему памятнику в плоть и кровь; они не только обретают форму зримых образов, но и получают эмоциональную окраску. В этом отношении сочинение Кекавмена сходно с некоторыми житиями святых: в отличие от хроник, официальных исторических трудов того времени, актов, писем, речей и т. п., фиксирующих в основном казусы, наш автор, как и памятники агиографии, изображает действительность в ее повседневности, не в праздничных или трагических коллизиях, а в тусклом свете устоявшегося, постоянного быта. У Кекавмена есть преимущество и перед житийной литературой: широта охвата разных сторон жизни, многосюжетность и бесконечно большая свобода от суеверий, от шаблона и штампа, столь характерных для агиографа.
Достоинство сообщаемых нашим автором фактов и деталей быта состоит также в том, что он говорит о них мимоходом, как о явлениях привычной действительности. Преследуя дидактические цели, Кекавмен переносит центр тяжести повествования не на факты, а на поучительные выводы, которые, по его мнению, из них вытекают. Подбор этих фактов, безусловно, пристрастен, но сами примеры из жизни — в соответствии с целями труда — должны были быть точными и наглядными, иначе и выводы из них утратили бы убедительность для читателя-современника.
Не искушенный в политической и идейной борьбе, искренне стремящийся к тому, чтобы предостеречь дорогих его сердцу людей против возможных опасностей, автор, как правило, безыскусствен и правдив в своих симпатиях и антипатиях. Его тенденциозность (а и он ее не чужд) непосредственна и легко поддается разгадке. Отдельные подробности, скупо и мельком оброненные Кекавменом, значат для истории политической и идеологической борьбы того времени порой больше, чем даже украшенные арабесками мысли некоторые известия хитроумного ипата философов Пселла, ставившего нередко цель не столько обнаружить, сколько скрыть истину.
Трудно переоценить данные «Советов и рассказов» о быте, положении и хозяйстве крупного провинциального землевладельца, о круге его забот и помыслов и в период несения государственной службы и во время жизни в качестве частного лица. Такой землевладелец, живущий, как правило, в городе, даже ведя частную жизнь, пользовался огромным влиянием среди горожан и населения всей области. Он представлял интересы местных жителей перед властями, иногда осуществлял распределение экстраординарных повинностей между ними, самостоятельно, опираясь на личный отряд и вассалов, был способен подавить волнения непокорных или мятеж и даже творил, не имея на то официальных прав, суд над виновными в местности, где находились его владения.
Существенны, как они ни скупы, сведения Кекавмена о торговле, внешней и внутренней. Жители прибрежных византийских городов рисковали самостоятельно вступать в торговые отношения даже с арабскими пиратами, сбывающими добычу. Добрые отношения с иноземными торговцами, прибывающими морем, расценивались как весьма полезные, а взимание с них пошлин некоторые считали постыдным и опасным. Для крупного земельного собственника торговля вином, произведенным в поместье, была значительной статьей дохода. Ради торговых сделок, в надежде на высокую прибыль, даже знатные люди прибегали к займам. Падение золотого содержания в номисме порой становилось препятствием для совершения сделки: владелец товара отказывался брать обесцененные монеты. Видимо, сообщения византийских торговцев, посещавших чужие страны, были важным для правительства источником сведений, необходимых для определения курса внешней политики.
Рассказал наш автор и о ростовщиках, дающих в долг под высокие проценты и под заклад имущества. Даже видные люди, не уплатившие ростовщику долга и опутанные двойными закладными и процентами на проценты, теряли владения и попадали в долговую тюрьму.
Уникально сообщение Кекавмена о сохранении в его время ремесленно-торговых коллегий в Константинополе. Что же касается провинциального города, то, по-видимому, неофициально там существовала некая (напоминающая муниципальную) организация горожан, во главе которой стоял местный магнат. Жители города под его руководством сообща участвовали в раскладке эпирий, сообща могли выразить претензии представителю местных официальных властей, сообща давали и вынужденную клятву в верности врагу, сумевшему овладеть их городом.
Уникально для XI в. по своей детальности известие Кекавмена о кочевой жизни влахов, об их значении в Фессалии и о переходе части этого народа к оседлому земледельческому и городскому быту. Нашему автору принадлежит и первая по времени известная науке теория происхождения влахов — предков румын и молдаван.
Яркую картину нарисовал Кекавмен и об обстановке в провинции в случае народного возмущения или мятежа узурпатора.
Большую ценность для истории Византийского государства имеют сведения о положении стратига фемы в XI в., о его отношениях с местным населением и воинами, о размерах компетенции и порядке несения службы. Данные Кекавмена позволяют судить о сохранении фемного войска к 70-м годам этого столетия. Сообщает наш автор и об отношениях акритов-стратигов пограничных провинции с соседними иноземными князьками, о политике, проводившейся при этом с обеих сторон и о причинах ее обоюдных успехов или неудач.
Известия Кекавмена позволяют лучше представить условия службы фемного судьи, который назначался на три года, его отношения с населением и с подчиненным ему чиновным персоналом, а также и с высшим чиновничеством столицы. Мы узнаем новое и о масштабах власти провинциального судьи и о формах тех злоупотреблений ею, которые вели к незаконному обогащению фемных чиновников за счет местного населения.
Немало существенного сказано Кекавменом и о центральном бюрократическом аппарате империи, как и о фискальной системе в целом, и о некоторых налогах и повинностях и о порядке их уплаты или выполнения.
Согласно данным нашего автора, продавались в основном должности, которые были связаны со службами фиска, т. е. продажа должностей была равнозначна, в сущности, откупу налогов. Удачливые откупщики строили на награбленные у налогоплательщиков деньги дома в столице, а некоторые неудачники попадали в тюрьму. Откуп можно было получить не только в столице, в центральных ведомствах, но и в провинции (нередко неофициально, за мзду местному крупному чиновному лицу). Откупу подлежали как денежные подати, так и натуральные повинности, в частности извозная, которая, видимо, постепенно коммутировалась в денежную. Должности «заместителя» (ο εκ του προσωπου) главы архонтии и василиката были, оказывается, прежде всего связаны со сбором налогов и отдавались на откуп.
Из труда Кекавмена известно и о существовании поста начальника влахов Эллады, должности архонта и анаграфевса кондаратов и моряков. Данные нашего автора имеют значение и для лучшего понимания некоторых других, давно известных чинов и титулов (дука, катепан, топотирит, таксиарх и др.).
Ни один другой источник не рассказывает того, что сообщает Кекавмен о положении иноземных наемников в империи.
Одним словом, невозможно перечислить все, что исследователь может извлечь из сочинения Кекавмена, не говоря уже об известиях, касающихся быта, норм морали, правил воспитания, уровня культуры и т. п.
Огромную ценность представляет этот источник и как памятник идеологической борьбы в XI в. и как человеческий документ. Если, по словам П. Лемерля, житийная литература подводит нас к порогу народной души тех далеких времен[335], то можно с полным правом сказать, что именно труд Кекавмена открывает перед нами окно во внутренний мир византийца XI столетия.
Завершу вступительную статью еще одним повторением моего главного вывода: «Советы и рассказы» Кекавмена являются единственным известным памятником XI в., вышедшим из-под пера представителя провинциальной военной аристократии, который по содержательности и значению может быть сопоставлен с трудами, принадлежащими выходцам из кругов столичной сановной знати. Но данные сочинения Кекавмена еще далеко не полностью введены в научный оборот, тогда как официальные византийские источники лежат в основе всех главных концепций истории Византии того времени.