Задача данного раздела — определить ту социальную среду, которая породила нашего автора, в которой он вращался в течение всей жизни и в которой формировались его взгляды.
Со времени публикации Васильевского — Ернштедта и до 50-х годов нашего столетия вопрос об авторе «Советов и рассказов» был основным вопросом, дебатировавшимся в науке в связи с этим памятником. Вопрос этот ставился в двух планах: с одной стороны, пытались уточнить происхождение автора и его cursus honorum, с другой — определить его мировоззрение. Исследованию первого аспекта было отдано много времени и труда, но полученные при этом результаты оказались обратно пропорциональными приложенным усилиям: генеалогия Кекавмена — по-прежнему объект догадок. Об идеологии автора, напротив, писали мало, но уже сделаны интересные наблюдения.
Все попытки идентифицировать Кекавмена с кем-либо из исторических деятелей XI столетия, носящих патроним Кекавменов, остались легкоуязвимыми гипотезами. Наиболее аргументированной из них была гипотеза Дж. Баклер об идентичности нашего автора с византийским полководцем 30-50-х годов XI в., армянином по происхождению, Катакалоном Кекавменом. Однако против этой идеи выступило большинство ученых. Эту догадку отвергал уже В. Г. Васильевский. Основной удар ей, как уже упоминалось, нанесли Н. Бэнеску и М. Дьони. Я также привел один косвенный аргумент против этой гипотезы (см. прим. 885)[108]. В недавнем прошлом лишь Дь. Моравчик[109] Г.-Г. Бек[110] и И. Караяннопулос[111] продолжали считать возможным авторство Катакалона. О других деятелях XI в. с именами Катакалон и Кекавмен мы знаем столь мало, что никто не решился искать среди них нашего автора. Впрочем один из них, Василий Кекавмен, как и наш автор, был причастен к занятиям литературой: от него сохранилось несколько стихотворных эпитафий[112]. Проблематичными остаются и выводы о предках Кекавмена до третьего и даже четвертого колена, к которым приходили В. Г. Васильевский, Дж. Баклер, М. Дьони, Г. Цанкова-Петкова и П. Лемерль. Анализ данных нашего автора, относящихся к этой проблеме, в высшей степени скрупулезен в трудах названных ученых. Невозможно привести здесь и оценить всю их аргументацию. Достаточно подробно это сделано в работе Лемерля, теорию которого на сегодняшний день я считаю наиболее основательной. Однако прежде чем изложить ее, коротко — об основной трудности проблемы.
Дело в том, что Кекавмен, так много в своем труде уделявший внимания домашнему очагу (см. раздел «Домострой»), необычайно скуп на слова тогда, когда касается сведений биографического характера. О себе самом он упоминает лишь трижды и очень бегло. Летом 1041 г., как упоминалось, он участвовал в походе императора Михаила IV Пафлагонянина против Петра Деляна, а после успешного завершения похода присутствовал в Мосинополе при раздаче императором наград участникам экспедиции, в частности Гаральду Гардраде. 21 апреля 1042 г. Кекавмен был очевидцем низвержения с престола Михаила V; причем наш автор находился поблизости от василевса: утром он еще видел его как полновластного повелителя, а вечером — как жалкого и сирого слепца. Наконец, в хронологически неизвестный период (между 1042 и 1075 гг.) Кекавмен имел какую-то «власть» в Элладе и был лично знаком с Иоанном, епископом Ларисы.
Кроме того, из сочинения Кекавмена можно заключить, что он имел не менее трех сыновей, а также дочь (или дочерей). Его родственником по браку (сватом) был крупный фессалийский магнат, проживавший в Ларисе (возможно даже — стратиг этого города), Никулица Дельфин. Двоюродный брат (?) Кекавмена, стратиг Иоанн Майос, богатый и видный, имел в 20-30-х годах XI в. дома в Константинополе, затем, на беду свою, взял откуп налогов в Малой Азии (в округе Арависса), не мог рассчитаться с казной, угодил в тюрьму и закончил свою жизнь неоплатным должником.
Теперь о прямых предках автора. О своем отце, не называя его по имени, он упоминает два раза. В конце 20-х — начале 30-х годов XI в. отец Кекавмена дважды посетил Константинополь и виделся там со своим племянником Майосом, которого отговаривал от намерения взять откуп налогов, а затем видел его в тюрьме. Отец Кекавмена был еще жив в 1067 г., когда из ссылки в Амасии ему написал письмо Никулица Дельфин.
Сообщения Кекавмена о своих дедах представляют собой главный камень преткновения в установлении генеалогии автора. Один дед, не называемый по имени, был, видимо, до середины 70-х годов X столетия[113]топархом области Товий в Великой Армении, у восточных рубежей империи, находился во враждебных отношениях с нею и сумел хитростью овладеть какой-то сильной пограничной крепостью, обороняемой византийским стратигом. Дед же, которого автор именует Кекавменом, во второй половине 70-х — начале 80-х годов того же века был стратигом Ларисы и успешно защищал ее от царя болгар Самуила, а затем Василий II отозвал его в Константинополь. Сватом этого Кекавмена в Ларисе был некий Никулица, весь род которого, когда Самуил овладел городом через три года после отъезда Кекавмена, был переселен в Болгарию.
«Дедом по матери» автор называет Димитрия Полемарха, который был воеводой Самуила в области близ византийского города Сервии (на границе с Болгарией) и сумел около 1000 г. хитростью захватить эту сильнейшую крепость. После подчинения Болгарии в 1018 г. Василий II почтил его титулом патрикия и сделал мистиком, т. е. принял к себе на службу.
Наконец, Кекавмен говорит о своем третьем (!) деде по имени Никулица, который носил высокий титул веста, «немало потрудился» для империи и в награду за службу был сделан Романом II (959-963) на срок жизни дукой Эллады и доместиком экскувитов Эллады; в 979 г., однако, Василий II передал доместикат экскувитов Эллады иноземцу Петру, а Никулице взамен дал начальство над влахами Эллады.
И это все. Загадку с тремя дедами пытались объяснить по-разному. Ссылаясь на то, что дед Никулица упомянут только в «Советах императору», В. Г. Васильевский приходил к выводу о двух авторах, дедами одного из которых (автора «Стратегикона» Кекавмена) были Кекавмен и Димитрий Полемарх, а дедом другого (автора «Советов императору») — Никулица. Дж. Баклер идентифицировала Никулицу с Димитрием Полемархом, а последнего — с неким Николицей, о котором Скилица сообщает как о полководце, неоднократно переходившем со стороны на сторону во время длительных войн Самуила и Василия II. М. Дьони развивал теорию о двух женитьбах отца Кекавмена-автора: Димитрий был отцом матери автора, а Никулица — отцом мачехи (либо наоборот). Лемерль полагал, что термин παππος («дед») применительно к Никулице употреблен автором не в прямом значении. Он считал Никулицу — дуку Эллады — идентичным тому Никулице, который был в Ларисе сватом другого деда автора Кекавмена — стратига этого города, и поэтому предполагал, что сватовство могло дать основания к тому, чтобы потомки того и другого свата могли называть их обоих своими «дедами».
Лемерль использовал при решении вопроса о генеалогии автора давно известную, но не привлекавшую достаточного внимания греческую надпись из Армении, из местечка Эгрек, датированную 1006-1007 гг. («церковь Богородицы воздвигнута при Василии II и Константине VIII патрикием Григорием, стратигом Ларисы в Македонии, сыном патрикия Смбата Кихкатци Ивира, и его детьми»). Он идентифицировал упомянутого в надписи патрикия Григория Кихкатци (Вхкаци) с дедом автора по отцу (топархом Товия и затем стратигом Ларисы). Лемерль составил и генеалогическую таблицу рода Кекавменов и Никулиц. Подробный анализ начала этой таблицы я дал в прим. 293. Поэтому, приводя ее здесь (см. таблицу на странице 58), оговорюсь, что идентификацию Кекавмена-деда с Григорием Кихкатци я считаю невероятной.
Я уже сказал, что признаю устанавливаемую Лемерлем родословную наиболее обоснованной (в ней учтены результаты изысканий М. Дьони). Но и ее я не считаю неуязвимой. В приведенной таблице есть, на мой взгляд, два недостатка. Первый: ее автор исходит из ничем не обоснованного допущения, что все три персонажа, упомянутые в «Советах и рассказах» под именем Никулиц, связаны узами прямого восходящего и нисходящего родства. Одного имени для этого мало. Конечно, все они могли быть родственниками, но не по прямой линии. Это тем более вероятно, что принятая Лемерлем посылка ведет к другому, более серьезному затруднению: согласно схеме Лемерля, переженившие своих детей Кекавмен-автор и Никулица Дельфин (они были сватами) находились в кровном родстве, имея общего деда (дед автора по отцу приходится дедом по матери Никулице Дельфину); супруги — сын Кекавмена-автора и дочь Дельфина оказываются правнуками одного лица. Согласно существующим в Византии церковным канонам, подобного рода семейные отношения укладывались в понятие «третьей степени родства» и исключали возможность вступления в брак лиц, им связанных[114].
Поэтому я считаю, что между упомянутыми в труде Никулицами не было прямого восходящего и нисходящего родства, а понятие «сватовства» следует истолковывать не как непременное указание на брак между детьми тех, кто становится сватом друг другу, а как гораздо более широкое понятие: сватовство устанавливалось и в результате брака между сестрой одного и братом другого, дядей одного и теткой другого и т. п. Среди упомянутых Никулиц могли быть и имеющие тесное кровное родство с Кекавменами и весьма отдаленные родственники по бракам. Учитывая все это, следует заключить, что полная разгадка трех «дедов» автора при наличии тех данных, какие у нас имеются, едва ли возможна. В комментарии (см. прим. 833) я, однако, отважился высказать предположение, что под словами «мой дед Никулица» автор имеет в виду своего прадеда. Ф. Тиннефельд полагает, что это допущение позволяет удовлетворительно решить спорный вопрос[115]. Не отвергаю я и возможностей иных решений. Может быть, прав Лемерль, что внуки кого-либо могли называть «дедом» и свата своего деда. Может быть, линию кровного родства смешивали с линией родства духовного, весьма чтимого в то время[116], и Кекавмен-автор мог назвать дедом крестного отца своего родного отца.
Наконец, о догадке Лемерля о прадеде и деде автора. Благодаря усилиям P. M. Бартикяна[117] и К. Н. Юзбашяна[118] доказано, что в приведенной выше ктиторской надписи из Эгрека следует читать не Кихкаци, что в переводе с древнеармянского означает «обожженный» и точно соответствует греческому прозвищу Kεκαυμενος — «Обожженный», а Вихкатци, т. е. отнюдь не «обожженный», а «происходящий из Вихика» (точно локализуемое местечко в Армении). Несмотря на этот вывод, оба названные армениста и согласившийся с ними Лемерль странным образом продолжали называть Григория Вихкатци дедом нашего автора (при этом в числе черт сходства Лемерль по недоразумению говорит и о сходстве имен — имя Григорий надписи носил будто бы и Григорий Кекавмен[119]. Но это ошибка. На деле же — преном деда автора со стороны отца неизвестен). Ответа на мои возражения, высказанные вскоре после публикации статей только что названых трех авторов[120], не последовало.
Тем не менее попытаюсь установить наиболее вероятные отношения между ближайшими родичами автора. Решающими я считаю при этом три, на мой взгляд, бесспорных факта, два из которых давно были оценены в литературе, а третий выпадал из поля зрения исследователей. Первые два: в 1041 г. Кекавмен-автор был достаточно взрослым для того, чтобы участвовать в военном походе, а отец его в 1067 г. был еще жив и не настолько стар и дряхл, чтобы Никулица Дельфин не мог рассчитывать на понимание и участие своего родственника, когда писал ему из далекой ссылки обширное письмо с изложением сложных обстоятельств своего руководства восстанием против императора в 1066 г. Третий факт: брак между родителями Кекавмена-автора мог быть заключен лишь после завоевания Болгарии Василием II в 1018 г., так как до этого отец матери Кекавмена (Димитрий Полемарх) и отец отца автора (Кекавмен) находились каждый в разных лагерях, которые вели войну друг с другом.
Начнем с отца, сознательно исходя из самых невыгодных для наших целей посылок, в надежде прийти к наиболее убедительным выводам. Допустим, что к 1067 г. отцу автора было около 80 лет, хотя он остался активным и разумным человеком. В таком случае дату его рождения следовало бы отнести примерно к 990 г. Таким образом, в 1018 г. он вступил бы в брак в возрасте 28 лет. Впрочем, вероятнее было бы датировать этот брак несколько более поздним временем: «замирение» Болгарии, как пишет Кекавмен, случилось в самом конце этого года, а в столицу Западно-Болгарского царства (Охрид) Василий II вступил только в начале 1019 г. Обе семьи, Полемархов и Кекавменов, скорее всего оказались после этого соседями — результатом их общения и был этот брак. Действительно, Полемарх нес службу Самуилу в районе Сервии, а она отстояла едва на 50 километров от Ларисы. Не слишком далеко отсюда лежала и фема Волерон, в которую, по сообщению Скилицы[121], Василий II после покорения Болгарии переселял болгар и из района Сервии и из района Водена.
И Димитрий Полемарх, прослуживший в Болгарии по крайней мере 20 лет (около 1000 г. он захватил у византийцев Сервию и лишь в 1018 г. перешел под власть Василия II), и мать Кекавмена — дочь Полемарха, безусловно, знали славянский язык, если сами не были славянами по крови, что наиболее вероятно. Этим обстоятельством в первую очередь и нужно объяснять познания Кекавмена в болгарском языке[122]. Происхождение нашего автора следует поэтому датировать со значительной степенью вероятности 1020-1024 гг. и искать родину Кекавмена, как и место жительства его отца и всей семьи, где-то поблизости от Фессалии и Южной Македонии, а отнюдь не в Армении, как полагает Лемерль[123]. (Вывод о том, что семья автора жила в провинции, следует не только из косвенных данных сочинения Кекавмена, но и из его прямого указания, что отец лишь наведывался в Константинополь, чтобы затем вернуться домой) (С. 212). Мнение Лемерля покоится, несомненно, на том, факте, что из Армении происходил дед Кекавмена по отцу. Но уже к 976 г. дед Кекавмена, еще до рождения сына (отца автора), не жил в Армении: он нес службу в Греции, в Ларисе, а затем был отозван в Константинополь. Вполне возможно, что именно в Ларисе около 990 г. и родился отец автора. Я думаю, что и родовое гнездо Кекавменов с переходом их на службу империи переместилось из Армении в европейскую часть империи, где они получили владения. Практика эта с давнего времени широко применялась византийскими императорами по отношению к армянам, переходившим на службу к империи. К ней прибегали и Василий II и другие василевсы XI столетия. На Балканах, в частности, жили постоянно и такие византийские магнаты и полководцы грузино-армянского происхождения — современники Кекавмена, как Григорий Бакуриани (или Пакуриан), его родственники (Абаси, Симватий и Николай), Торники, Арианиты и др.
Теперь о дедах. Дед по матери Димитрий Полемарх в 1000 г. уже был опытным полководцем, в 1018 г. он был еще вполне деятельным человеком: Василий II купил его преданность, как и многих других видных болгар[124], высокими почестями. Наконец, к этому же году у него была дочь-невеста (мать автора), которая к моменту брака едва ли могла быть старше своего жениха (28 лет). При учете всех этих данных нельзя относить дату рождения Полемарха далее чем к 970 г. (самое раннее — к 965 г.). Даже не вдаваясь в довольно ясный в целом вопрос о том, а был ли Полемарх природным болгарином, перешедшим на службу к Василию II после завоевания Болгарии, безусловно одно — идентификацию Димитрия Полемарха с Никулицей — «дедом» (дукой Эллады) следует отбросить. К 960 г. Никулица «немало потрудился» на службе империи, за свои заслуги он уже тогда получил в награду высокие титулы и должности — его рождение, следовательно, нельзя датировать более поздним временем, чем 930 г. Если же Никулицу отождествлять с Полемархом, тогда окажется, что Василий II сделал мистиком (секретарем) 80-летнего старца, который к тому же около 1020 г. только что собрался выдать замуж свою дочь.
Что касается другого деда, то я полагаю, что, говоря о топархе Товия в Великой Армении и о стратиге Ларисы, наш автор имеет в виду одно и то же лицо: своего деда по отцу. Вначале Кекавмен-дед был совершенно независим от империи и даже предпринимал против нее враждебные действия[125]. Но уже в 976-980 гг. он оказался на службе у византийского императора в качестве стратига Ларисы в Фессалии. Нам неизвестны обстоятельства, при которых произошли столь важные перемены в судьбе этого деятеля. Это могло случиться во время походов Иоанна I Цимисхия на восток в 70-х годах X в. Впрочем, переходы армянских независимых магнатов на службу к империи — явление заурядное для X — начала XI в.
Автор изображает дважды этого деда как опытного и искусного военачальника. Он, разумеется, не был человеком первой молодости уже во время эпизода в Армении, а тем более в период войн Василия II с Самуилом (оборона Ларисы). Следовательно, его рождение можно было бы отнести примерно к 940-945 гг., что не противоречило бы факту рождения у него сына (отца автора) ок. 990 г. (см. выше).
Каково же было социальное положение семьи Кекавмена? В значительной мере ответ на этот вопрос уже содержится в материале, приведенном выше. Из шести родственников нашего автора, названных им в «Советах и рассказах» и живших в середине X — 70-х годах XI столетия (Никулица, Кекавмен-дед, Димитрий Полемарх, Кекавмен-отец, Иоанн Майос, Никулица Дельфин), пять определены нашим автором как знатные и титулованные лица империи. Никулица — вест, дука, доместик, начальник влахов Эллады; Кекавмен-дед — стратиг; Димитрий Полемарх — воевода, патрикий, мистик; Иоанн Майос — протоспафарий, стратиг; Никулица Дельфин — протоспафарий, видимо, стратиг, начальник и анаграфевс кондаратов и моряков на военном флоте, человек, обладавший огромным влиянием в Ларисе и всей Фессалии, друг будущего императора Романа IV Диогена, пользовавшийся некогда благосклонностью василевса Константина X Дуки. Заметное положение при дворе занимали дети Никулицы Дельфина и его брат. О служебном положении лишь одного из прямых предков Кекавмена, его отца, мы не знаем ничего.
Итак, это круг византийской знати, выходцы из которого несли в основном военную службу, занимая командные посты в войске. Служба их (исключая Майоса и детей Дельфина) протекала преимущественно в провинции, главным образом в Греции. Как военный начинал свою карьеру с юных лет и сам автор.
Некогда я подробно останавливался на вопросе об имущественном и социальном положении представителей рода Кекавменов и Никулиц[126]. Вряд ли целесообразно снова приводить здесь все наши аргументы. К выводу о том, что Кекавмены были богаты, владели значительным недвижимым и движимым имуществом, приходит и П. Лемерль. Он только не считает их феодалами, ибо вообще не видит ни одного феодала в Византийской империи как этого, так и любого другого времени.
Силу и могущество той прослойки, к которой принадлежал Кекавмен, составляли в первую очередь земельные владения. Они были залогом их благосостояния, политического влияния и успехов по службе. Служба — прежде всего служба военная — важный источник богатства и почестей. Но на путях служебной карьеры человека всюду подстерегают опасности: интриги «завистливых людей», ложные доносы, ошибки и утрата благосклонности монарха, неосторожное олово, происки врагов и т. п. Службу можно потерять, а за этим в лучшем случае последует ссылка в свои владения, лишение почестей и сопряженных с ними доходов. Поэтому первейшей заботой таких людей, как Кекавмен, является попечение о своем хозяйстве. Именно оно — основа благосостояния и влияния, хотя и неофициального, в провинции. Нужно стремиться обеспечить себя, семью, домочадцев, слуг и вообще «своих людей» (которые, оказывается, составляют и военную дружину такого частного лица) всем необходимым, не полагаясь на доходы от службы. Для этого надо запасать хлеб, ссыпая его в амбары, насаждать сады и виноградники, строить мельницы и мастерские, разводить тягловый и мясной скот, держать упитанных верховых животных и бдительно следить за «прислужниками», чтобы они «не пожрали» прибыль.
Служба, как можно понять Кекавмена, является главным источником денежных богатств, но деньги можно приобрести и помимо нее. Следует лишь побольше производить вина, а пить его поменьше — и деньги появятся как на необходимое, так и на «излишнее», как то: на дорогие сосуды, золоченые кровати, драгоценные камни и прочее. С помощью этих денег можно приняться и за строительство.
Идеалом такого крупного собственника является положение топарха, независимого и абсолютного господина в своей области, располагающего собственными деревнями и крепостями. Топарх — верховный судья и повелитель, который, будь ему то выгодно, может оказать услугу византийскому императору, получив за нее награду. Лучше, однако, владеть небольшой областью, но быть себе хозяином, чем огромными поместьями, пожалованными императором, и жить в вечном страхе их конфискации по капризу василевса.
Все это достаточно точно отражает то положение, в котором находилась военная аристократия провинций в XI столетии, пока престол удерживали в своих руках представители столичной чиновной бюрократии, нередко отстранявшие от службы видных полководцев, отнимавшие у них и старинные привилегии, а нередко и сами поместья.
Есть, однако, один мотив в сочинении нашего автора, который заставляет сделать существенную оговорку. Кекавмен не чувствует себя настолько обеспеченным, чтобы не бояться возможности разорения и серьезных лишений. Он говорит об этом неоднократно как о вполне реальной опасности. Конечно, к высказыванию разного рода опасений Кекавмена обязывал жанр поучения. И все-таки вряд ли можно причислить Кекавменов к высшему слою провинциальной землевладельческой аристократии — скорее всего они принадлежали к ее среднему звену, наиболее многочисленному и широкому (этот мой вывод А. П. Каждан в споре со мною не упоминает). Развивая свои доводы в пользу этой точки зрения в «Ответе рецензенту», я, впрочем, признал справедливым упрек Г. Л. Курбатова, что понятие «средний слой» не определено у меня какими-то хотя бы примерными критериями[127].
Но к этому вопросу я еще вернусь в связи с мировоззрением Кекавмена.
В заключение обзора семейных отношений Кекавмена и его социального происхождения следует обратиться к вопросу о возможной карьере нашего автора. До недавнего времени ни один исследователь, начиная с В. Г. Васильевского, не высказал и тени сомнения в том, что карьера нашего автора была преимущественно военной. Никто из ученых, изучавших труд Кекавмена, не пытался, впрочем, это доказывать, ибо все казалось очевидным. Однако А. П. Каждан высказал предположение, что Кекавмен принадлежал к тому же кругу чиновной бюрократии столицы империи, в который входил и Симеон Новый Богослов[128]. В самом деле, в XI столетии немало сугубо гражданских чиновников по воле василевсов назначались полководцами. Сочинение военных трактатов также ни о чем не говорит. Подобные трактаты писал и Лев VI, никогда не бывавший на поле боя, и такой сугубо гражданский деятель, как философ Михаил Пселл, который был искренне убежден, что в стратегии он смыслил бесконечно больше, чем Роман IV Диоген, всю жизнь проведший в военных походах[129]. Следовательно, и то, что четверть своего труда Кекавмен отвел проблемам стратегии и тактики, и то, что он сам в 1041 г. начинал свою службу, «сражаясь за василевса», не может (согласно Каждану) служить достаточно веским аргументом, свидетельствующим преимущественно о военной карьере автора.
Но в пользу этого говорит сам автор, как и манера его письма, общий колорит произведения, оценка военной службы сравнительно с другими видами службы. Именно поэтому я уверенно вынес в подзаголовок первой публикации название: «Сочинение византийского полководца XI в.»[130].
«Ведь я изложил тебе то, — пишет Кекавмен, — чего нет в другом стратегиконе или в другой книге, так как я сочинил это на основе собственных размышлений и подлинного опыта. Все это будет для тебя полезно. Однако обращайся и к стратегическому искусству древних. Ты не найдешь там этого, но обнаружишь другое, еще лучшее, удивительное и исполненное мудрости» (С. 172). Опыт же Кекавмена, как следует из чтения его военных советов, был весьма обширен — такой опыт нельзя было приобрести в ряде каких-либо кратковременных кампаний. Действительно, Кекавмен рассказывает о порядке длительной службы на границах империи в условиях войны и в условиях мира, о наборе воинов в провинции, об их экипировке и вооружении, о периодах относительного спокойствия (когда стратиг, распустив войско по домам, может читать книги), о походах в чужие земли, о продолжительной осаде или обороне крепостей и т. п.
Говоря о качествах стратига — должен ли он быть любим войском или внушать ему страх — Кекавмен замечает: «Я же не принимал этого» (С. 160). Знавал Кекавмен и ситуации, когда нужно несколько лет (три года) держать свое войско в стороне от сражений, если оно недавно понесло тяжелый разгром (С. 162).
Но суть даже не в этом. Она состоит в том, что именно военное дело является той сферой деятельности, тем видом службы, который наиболее близок и знаком Кекавмену. Он пишет не ученый трактат по военному делу, а делится с читателем личным многолетним опытом. Сугубо гражданское лицо либо столичный вельможа, побывавший в походах, мог взяться и за сочинение стратегикона. Но при этом он непременно должен был, как, например, Лев VI, опереться на письменную традицию этого жанра литературы, а не на личный опыт и размышления. Отказавшись от опоры на древние стратегиконы, он едва ли чувствовал бы себя так же свободно и непринужденно в изложении стратегем, как чувствует себя Кекавмен, которому органически близка эта тема. Наш автор знает, что его труд — не стратегикон в подлинном смысле слова, но он не испытывает затруднений в выборе как формы изложения, так и ситуаций, заслуживающих пояснения и развития.
Свою военную службу Кекавмен нес в основном вдали от столицы, хотя ему доводилось какое-то время находиться и там (например, в апреле 1042 г.). Имел он власть и в Элладе и, несомненно, где-то в пограничных районах империи — скорее всего в славянских (балканских) фемах империи. Он проявляет особую осведомленность в характере отношений между акритами (стратигами пограничных областей и крепостей) и топархами (независимыми иноплеменными князьками). Говоря о вторжении в империю печенегов, Кекавмен считает причиной этого несчастья «неопытность» акритов и, призывая на них кары земные и небесные, имеет, несомненно, в виду свой богатый опыт стратига-акрита (С. 166-170). Пребывание Кекавмена в столице было, видимо, очень кратким: он так и не успел узнать, что кесарь Михаил, будущий император Михаил V, при низвержении которого он присутствовал, был не просто племянником императрицы Зои (С. 302.30) по ее браку с Михаилом IV (дядей Михаила V), а ее приемным сыном.
Именно военная служба представляется Кекавмену наиболее достойным поприщем (стр. 170.16). Период взлета военной карьеры Кекавмена следует относить ко времени правления Михаила IV и Константина IX, т. е. с 1040 (Михаил IV правил с 1034 г., но тогда Кекавмен был слишком юн) до 1055 г., так как именно к этой поре относится большая часть тех эпизодов, о которых рассказывает наш автор. Что же касается 70-х годов XI столетия, когда Кекавмен писал свой труд, то тогда скорее всего он вел уже частный образ жизни, размышляя на досуге о пережитом. Материальная обеспеченность и независимость по службе позволили ему стать в позу критика существующих порядков и даже обратиться к императору с наставлением, в котором преклонение перемежается с дерзостью.
Тем не менее все эти аргументы не убедили А. П. Каждана ни после моего ответа[131] на его обширную рецензию на мое издание[132], ни потом[133] — он так и остался (основываясь, как мне кажется, на второстепенных фактах и мелких нюансах) убежденным защитником своего тезиса о том, что Кекавмен — выходец из чиновной среды и сам чиновник гражданского ведомства, близкий по своему мировоззрению Симеону Новому Богослову.
Во II томе своего «Словаря» Каждан смягчил свою позицию. Тезис о принадлежности Кекавмена к военной аристократии он по-прежнему считает недоказуемым (умалчивая, что я веду речь о среднем слое военной знати), но что касается его социальной ориентации, то он готов признать проблему дискуссионной[134].