История рукописи, содержащей сочинение Кекавмена, известна в самых общих чертах. Еще В. Г. Васильевский обратил внимание на надпись на верхнем поле л. 6 των ’Ιβηρων («от ивиров») — и заключил, что рукопись попала в Москву из Ивирского (Грузинского) монастыря на Афоне[2]. Почти столетие все сведения о происхождении рукописи этим, в сущности, и ограничивались[3]. Лишь в 1967 г. Б. Л. Фонкич установил некоторые новые факты, касающиеся судьбы рукописи[4].

Она была куплена на Афоне в Ивирском монастыре известным русским деятелем Арсением Сухановым в 1654 г., привезена в Москву и передана в Синодальную (Патриаршью) библиотеку, входящую ныне в Рукописный отдел Государственного исторического музея. На Афон она попала, видимо, непосредственно из Трапезунда, где и была написана. Доказательством этого является лл. 250 об. и 251, на которых в формулах обращения к высокопоставленным лицам дважды упомянут «святой наш повелитель и василевс Великокомнин» (του αγιου ημων αυθεντου και βασιλεως μεγαλοκομνηνου), т. е. император Трапезундской империи из династии Великих Комнинов. По мнению Б. Л. Фонкича, трапезундское происхождение рукописи подтверждают также ее палеографические особенности: она чрезвычайно близка к рукописи Monacensis 525, написанной в 1361 г., как точно известно, в Трапезунде[5]. До того как рукопись была привезена на Афон, она, вероятно, принадлежала какое-то время женщине. На л. 101, на верхнем поле, имеется написанная густыми черными чернилами помета: μοισθιτη κ`ε και συνχωρισον την δουλην σου και ραχατου, (μ(ν)ησθητι Κυριε και συγχωρισον την δουλην σου κερα Χατου(ν) — «Помяни и прости, Господи, рабу твою Рахату»[6]). Убедительное прочтение последнего слова как женского имени сделал Р. М. Бартикян, допускающий, что Рахата была приближена к трону Великокомнинов или даже принадлежала к правящей династии[7].

Итак, рукопись, заключающая сочинение Кекавмена, имеет, по всей вероятности, трапезундское происхождение. Протограф же ее попал на южный берег Черного моря, возможно, непосредственно из Фессалии, из Ларисы, родового гнезда или места службы автора. Был ли это автограф, список с него или один из списков списка — сказать трудно. На этот счет мои наблюдения не совпадают с выводами Фонкича, о чем — ниже.

Описания различных частей рукописи в XIX-начале XX в. делались неоднократно, но они не касались той части кодекса, которая заключает сочинение Кекавмена, и я оставляю их в стороне. Существует также четыре описания и всего кодекса, одно из которых — наиболее полное, сделано Фонкичем[8]. Нет поэтому необходимости приводить здесь еще одно описание, Ограничусь самыми необходимыми замечаниями о рукописи, сосредоточив внимание на той ее части, которая нас непосредственно интересует.

Поступивший в Синодальную библиотеку кодекс получил первоначально № 140, поставленный нал. 1. Хр. Ф. Маттеи, сделавшим первое полное описание кодекса. Он пометил его номером 285[9]. Архимандрит Савва, составивший каталог рукописей Патриаршей библиотеки по алфавитному принципу, не дал, в сущности, полного описания рукописи как единого целого, ограничившись краткими замечаниями по отдельным ее частям. Однако новый номер 298, под которым Савва поместил наш кодекс в своем указателе, рукопись удержала и ныне в своем хранилище[10].

В. Г. Васильевский, подаривший науке «Советы и рассказы» Кекавмена, не просто повторил описание Маттеи — он сделал ряд ценных поправок, отметил ошибки, неточности и пропуски в описании своего предшественника[11]. Предпоследнее описание принадлежит архимандриту Владимиру, который пометил рукопись номером 436. Однако описание Владимира является повторением описания Маттеи и даже не учитывает поправок и уточнений В. Г. Васильевского[12]. Под номером 436 рукопись ныне и фигурирует в исторической литературе. Поэтому и я принимаю ниже этот номер, хотя он и противоречит номеру хранения. Последнее описание 1967-1971 гг., наиболее полное и точное, как упомянуто, принадлежит Б. Л. Фонкичу.

Рукопись № 436 представляет собою конволют, состоящий из двух частей, сплетенных в один фолиант (может быть, спустя некоторое время после написания). Во всяком случае, Арсений Суханов купил в середине XVII в. книгу уже в том ее составе, в каком она дошла до нас. Конволют заключен в кожаный переплет XVIII в., сменивший старый переплет. Доказательством того, что какое-то время до объединения обе части существовали раздельно как две независимые рукописи, являются слегка загрязненные последний лист (350 об.) первой части и первый лист (351) второй части конволюта[13].

Согласно нумерации, произведенной уже после переплетения обеих рукописей в один конволют, в кодексе содержится 577 листов. Это точно соответствует реальному количеству листов, несмотря на то, что порядок нумерации неоднократно нарушен: № 285 и № 286 повторены дважды, пропущены № № 414, 476, 484 и дважды повторен № 493.

В рукописи прослеживается рука пяти писцов. Но тремя из них написаны лишь отдельные фрагменты: первым — лл. 1-5; вторым — лл. 58-58 об.; третьим — лл. 492-493 об. В основном же первая часть конволюта написана одним писцом, вторая — также одним писцом. Оба главных писца работали одновременно и, видимо, общались друг с другом, так как писец второй части конволюта помог писцу первой части переписать л. 314[14]. Весь фолиант к тому же написан на одинаковой бумаге, лишенной водяных знаков.

Исследователи, имевшие дело с рукописью, датировали ее временем от XIII до XV в. Большинство склонялось к XV в. Фонкич, основываясь на почерке и особенностях бумаги, отнес время написания рукописи к XIV в.[15]Однако, датировка рукописей по почерку остается до сих пор весьма субъективной, а рукопись не содержит каких-либо других твердых опор для датировки. На л. 229 имеется помета о падении Константинополя, захваченного крестоносцами в апреле 1204 г. (см. о ней специально Приложение № 3). Эта дата представляет terminus post quem написания рукописи. Указание на Великих Комнинов на лл. 250 об. и 251 дает terminus ante quem — сентябрь 1461 г., время захвата Трапезунда турками и прекращения династии Великих Комнинов. Следовательно, было бы осторожнее датировать рукопись периодом между апрелем 1204 г. и сентябрем 1461 г.

Речь пойдет, естественно, о первой части конволюта. Отказываясь от описания рукописи, я считаю, однако, необходимым дать читателю представление о конвое, окружающим сочинение Кекавмена. Первая часть конволюта содержит (в порядке расположения) заметки о праздничных днях греческой церкви, роман Александра Псевдо-Каллисфена об Александре Македонском, сентенции и изречения разных философов в их беседах с Александром Македонским, заметки Руфа Эфесского о пользовании рутой, стратегические фрагменты и сочинения государя Никифора[16], «Стратегикон» Кекавмена, эпиграммы и басни философа Синтипы, басни Эзопа, формулы обращения к высокопоставленным светским и духовным лицам, обличение агарянина Варфоломеем Эдесским, разные сочинения о ереси армян, диалог Кирилла Александрийского с Несторием, литургические руководства, выдержку из жития Арефы, слово о франках и прочих латинянах и еще несколько мелких сочинений и их фрагментов. Всего в первой части конволюта заключено более двадцати разных трудов (или их обрывков), самым крупным из которых является шестой по порядку — сочинение Кекавмена.

Этот раздел рукописи № 436 состоит из шести частей: 1. Пинак (оглавление) — Πιναξ ακριβης του παροντος στρατηγικου («Точное оглавление настоящего стратегикона») — лл. 136 об. — 139 об.; 2. Пролог «Стратегикона» — лл. 139 об. — 140; 3. Помета о состоянии протографа рукописи — л. 140; 4. Текст сочинения Кекавмена — лл. 140-213, 217-229; 5. Выписки из других сочинений и их конспекты, сделанные, видимо, самим Кекавменом — лл. 213-217; 6. Заметка о взятии Константинополя латинянами в апреле 1204 г. — л. 229.

Сочинение Кекавмена носит явные следы вмешательства посторонней, неавторской руки. Из перечисленных шести частей автору принадлежат помеченные № 4 и 5, причем пятая часть связана с его именем лишь косвенно (см. подробно Приложение № 5). О том, что пролог, помета о состоянии протографа и заметка о взятии Константинополя не принадлежат перу автора, можно судить по их содержанию. То, что выписки из других сочинений являются копиями или изложениями фрагментов соответствующих трудов, связанных с именами Иоанна Дамаскина и Иосифа Флавия, доказано уже первыми издателями. Что же касается пинака, то вопрос о том, мог ли он принадлежать автору, тесно связан с проблемой деления текста на параграфы и происхождения заголовков к ним. Поскольку я считаю, что заголовки не принадлежали автору, постольку признаю и пинак элементом, привнесенным в рукопись чужой рукой.

В целях удобства изложения начну рассмотрение текста сочинения Кекавмена с гипотезы, что мы имеем дело с восемью элементами, представляющими собой позднейшие наслоения на труд Кекавмена и не имеющими отношения к автору. Кроме пяти частей, названных выше (пинак, пролог, помета о состоянии протографа, выписки из чужих произведений и заметка о падении Константинополя), назову еще три: заголовки к параграфам, их нумерацию и заглавие всего труда (впрочем, заглавия в рукописи, как такового, нет, но оно содержится в пинаке и в прологе).

Начну с выписок из других сочинений. Я считаю, что хронологически этот посторонний труду Кекавмена элемент был приобщен к нему ранее остальных семи элементов. Фонкич полагает, что эта операции была произведена еще на стадии автографа: подключение выписок к тексту сочинения Кекавмена стало возможно лишь потому, что они были также написаны рукой Кекавмена и приняты неким редактором за часть единого сочинения[17]. Во всяком случае, приобщение выписок к труду Кекавмена произошло до деления текста на параграфы, до введения заголовков к ним и их нумерации, так как заголовки, содержащиеся внутри выписок, имеют тот же характер, что и заголовки параграфов рукописи, и включены в общую нумерацию всех заголовков труда Кекавмена.

Вторым этапом «редакторской» обработки текста была его разбивка на параграфы и снабжение каждого из них заголовком — результат позднейшей работы над рукописью писцов или читателей, а не самого автора[18]. Заголовки по своему духу не соответствуют в их подавляющем большинстве содержанию текста, свидетельствуя о том, что их составитель отнесся к делу чрезвычайно поверхностно. Как бы неопытен ни был Кекавмен на литературном поприще, во всех разделах своего многосюжетного произведения он всюду четко проводит свою мысль. Заголовки же к параграфам (как и разбивка текста на параграфы) сделаны в зависимости от случайных признаков и чаще всего представляют собой цитату из текста или переложение начальной фразы озаглавливаемого отрывка, не отражая ни его главной идеи, ни самого сюжета.

Известию, что обыкновение давать заголовки сочинениям или их отдельным частям по первой фразе было широко распространено в средневековой литературе, так что отмеченная выше особенность заголовков в труде Кекавмена, казалось бы, ничего не доказывает. Но дело в том, что при делении текста на параграфы зачастую единый сюжет, выражающий определенную мысль, поясненную несколькими примерами, раздроблен на ряд никак не связанных между собой отрывков, каждый из которых имеет свой заголовок: один из них отражает главную идею автора, второй является начальной фразой первого примера к этой идее, третий — передает суть второго примера (см. заголовки № № 11-13, 15, 16, 19-21 и т. д.). Некоторые самостоятельные разделы не помечены заголовками и находятся внутри параграфов, заголовки которых не имеют к этим разделам никакого отношения (№ 29); другие сюжеты, напротив, разбиты на множество мелких частей, даже сентенций, каждой из которых дано заглавие (см. № № 88, 89, 95, 96, 97, 98, 99, 169, 170, 238, 239). Нередко при чтении с учетом заголовков главная мысль автора теряется и за новый сюжет принимается то, что является простым развитием предшествующего. Естественные связи текста оказываются нарушенными, и содержание можно понять лишь в том случае, если не обращать внимания на заголовки (см. 35, 36, 41, 42). Ряд заголовков не отвечает содержанию озаглавливаемых фрагментов даже по формальным признакам (№ № 105, 131, 145).

Фонкич, оставляя в стороне аргументацию Лемерля, считает несомненным, что разбивка текста на параграфы и заголовки к ним принадлежат самому Кекавмену[19]. Его главный аргумент при этом — ссылка на название § 140 Παραγγελια προς τους παιδας μου — «Увещание к детям моим». Однако упоминания местоимения μου («моим») недостаточно, чтобы опровергнуть все изложенные выше наблюдения. В пинаке этот заголовок (под № 141) читается иначе — Παραγγελια προς τους παιδας σου — «Увещание к детям твоим». Можно полагать, что к моменту составления пинака последнее слово заголовка более старого списка, чем наш, уже читалось с трудом: это могло быть не только σου («твоим»), а не μου (моим), но и αυτου или του («его»).

Итак, как бы неопытен ни был Кекавмен (на эту неопытность ссылается Фонкич), он, по моему мнению, не мог, уснащая текст заголовками, противоречить самому себе, произвольно дробить свой труд на части, не взирая на логику изложения и собственные дидактические цели. Наш автор прекрасно знал, что хотел сказать, и излагал свои мысли, несмотря на недостаток образования, довольно логично.

Несомненно, первоначально заголовки к параграфам находились вне текста сочинения. Они были маргинальными пометами писца или читателя, который, размышляя над записками Кекавмена, признал их ценность и решил «облегчить» чтение для других, поставив против текста на полях свои заголовки. Доказательство этого я вижу в том, что множество заголовков в тексте рукописи вписаны в середину фразы, разрывая ее на два бессвязных отрывка (см. № № 2, 8, 21, 35, 38, 91, 99, 181, 184, 224, 237). На каком-то (видимо, довольно позднем) этапе истории труда эти заголовки были перенесены с полей в текст и выделены киноварью. Осмелюсь утверждать, что внесение заголовков в текст осуществил не писец рукописи № 436. Свидетельство тому — заголовок, который следует пометить № 186 — παραγγελω προς τους παιδας. Он вплетен в ткань текста не как заголовок и написан не киноварью, а темными чернилами, как и прочий текст. Этот заголовок был уже «потерян» как таковой в протографе нашего писца, который, как пишет Фонкич, рабски его копировал[20]. Если бы заголовки с полей вносил в текст наш писец, он не мог бы вписать его темными чернилами и потерять при нумерации, которую производили после, а не одновременно с созданием заголовков (см. ниже). Производящий нумерацию в рукописи № 436 ориентировался на красный цвет киноварных заголовков и пропустил № 186 именно потому, что этот заголовок был внесен в текст не красными, а темными чернилами. Писец нашел протограф уже в этом состоянии и тщательно его переписал. Следовательно, нумерация имела изъяны уже в протографе, но некогда (вероятно, в протопротографе) была верной, ибо за пропущенным № 186 идет № 187 (а не № 186!) очередного киноварного заголовка.

Сопоставление этого факта с тем, что не сам автор вносил заголовки в текст с полей, дает мне решающий аргумент против гипотезы Фонкича, согласно которой писец рукописи № 436 имел дело с автографом Кекавмена.

Перехожу к прологу, который, по моему мнению, представляет собой хронологически третий элемент, привнесенный в авторский текст в процессе его позднейшей обработки. Пролог был написан ранее пометы о состоянии протографа и до составления пинака, так как он упомянут и в помете, и в пинаке. Фонкич полагает, что пролог был присоединен впереди к автографу Кекавмена — в полном соответствии со своей гипотезой, что протограф был автографом. По его мнению, автор пролога — один из потомков Кекавмена[21]. Был ли, однако, пролог присоединен к автографу или же был написан одновременно с изготовлением нового списка сочинения Кекавмена, сказать невозможно — для суждения об этом я не обнаружил в рукописи никаких данных. Я не считаю возможным развивать на этот счет какие-либо гипотезы, ибо пролог сохранился не полностью — недостает какой-то его части, как указано в помете о состоянии протографа.

Что же касается предположения Лемерля[22], поддержанного Фонкичем[23], что пролог мог принадлежать перу потомка Кекавмена, то я считаю эту догадку невероятной. Между написанием сочинения и составлением пролога к нему прошло не менее 100-130 лет, т. е. пролог был написан не ранее второй половины XII — начала XIII в. Как явствует из труда Кекавмена, его род был знатен (см. ниже). Представители этого рода занимали видное положение в империи уже в середине X в. Сам автор помнил своих предков до третьего или даже четвертого колена, действовавших более ста лет назад сравнительно со временем написания труда (70-е годы XI в.). Вполне законно допустить, что у детей и внуков Кекавмена память не была более «короткой». Располагая «Советами и рассказами», они должны были помнить о своем предке, отважившемся взяться за перо, по крайней мере не менее смутно, чем помнил наш автор о своих предках. Из пролога же следует, что имя Кекавмена забыто окончательно, семейный архив его находится в чужих руках и «Советы и рассказы» читаются как труд анонимный. Самый тон пролога («Некий разумный из благородных...») исключает всякую возможность предположения, что он составлен потомком автора. Это — чужой роду Кекавменов человек, не имеющий к нему никакого отношения и не знающий ни имени автора, ни его происхождения. Потомок не преминул бы подчеркнуть свою причастность к автору, как это делает Кекавмен на всем протяжении труда даже по отношению к сватам, не говоря уже о прямых предках.

Расхищение семейного архива Кекавменов могло быть результатом какой-то катастрофы, коснувшейся и места поселения Кекавменов (Фессалии?) и самого рода Кекавменов. Возможно, эта катастрофа связана с завоеванием в 1204 г. европейских владений империи крестоносцами, когда потомки автора могли либо погибнуть, либо бежать из своего родового гнезда. 1204 г. мог бы в таком случае быть terminus post quem и составления пролога и самого малоазийского (трапезундского) этапа историй труда Кекавмена. Однако это — только гипотеза.

Автор пролога был, по всей вероятности, военным человеком, так как он обратил преимущественное внимание именно на те части сочинения Кекавмена, в которых излагаются военные сюжеты, хотя труд начинался и кончался отнюдь не ими. Составителю пролога к тому же принадлежит и определение сочинения Кекавмена как военного трактата-стратегикона («Пролог стратегикона»). Название всего труда Кекавмена представляет, таким образом, четвертый элемент, внесенный в сочинение неавторской рукой. Согласно заявлению самого Кекавмена (см. с. 172), он не считал свое произведение вполне соответствующим тому хорошо знакомому ему жанру византийской литературы, который носил название стратегиконов. Кроме того, военные сюжеты занимают по объему менее трети всего труда Кекавмена. По моему убеждению, автор-военачальник не мог дать общего заголовка «Стратегикон» произведению, более двух третей которого посвящено сугубо гражданским и житейским сюжетам[24].

Хронологически пятым посторонним элементом, привнесенным в рукопись чужой рукой, можно считать, видимо, нумерацию заголовков текста рукописи. Она была осуществлена значительное время спустя после того, как были сделаны сами заголовки. Скорее всего, она производилась тогда, когда заголовки перекочевали с полей в текст рукописи и были выделены киноварью. Помимо параграфа № 186, доказательством этого служит параграф № 1. С момента оснащения текста заголовками прошел какой-то отрезок времени, в течение которого рукопись успела сильно пострадать. Начало ее подверглось порче и исчезло. Нумерующий заголовки не нашел в рукописи заголовка к началу сохранившегося текста труда Кекавмена. Поэтому он поставил № 1 против первых строк сочинения нашего автора — заголовок исчез вместе с первым листом или первыми листами рукописи (это обстоятельство, кстати говоря, доказывает, что текст заголовков не принадлежал перу писца рукописи № 436, — в противном случае мы имели бы заголовок и для параграфа № 1). Наконец, последний аргумент в пользу того, что нумерация заголовков и само их внесение в текст были хронологически разновременными: нумерующий заголовки пропустил некоторые из них — он не пронумеровал заголовок, стоящий между № 146 и № 147, как и два заголовка после № 147.

Мои наблюдения над нумерацией заголовков текста (подробнее о них см. Приложение № 1) представляются мне чрезвычайно важными для установления первоначального, авторского состава исследуемого сочинения. Избавляя читателя от подробностей анализа нумерации заголовков текста, сообщу здесь свои главные выводы. Первый: в период между нумерацией заголовков текста и составлением списка рукописи № 436 было потеряно около полутора десятка параграфов сочинения Кекавмена. Утрата эта приходится на ту часть, которой я дал название «Домострой».

Второй вывод касается лакуны в нумерации между № 192 и № 218. Рассматривая вопрос о композиции сочинения Кекавмена, Лемерль задержал внимание на этой лакуне. Не хватает 25 номеров (193-217). Лакуна приходится не на внутреннюю часть какого-либо связанного единством сюжетной линии раздела, а на грань между двумя разделами: § 192 завершает раздел о частной жизни, а § 218 открывает раздел «Советы топарху». После § 192 в сочинении Кекавмена содержатся лишь два композиционно единых раздела: «Советы императору» и «Советы топарху». Но оказывается, что число параграфов в разделе «Советы императору» (25) точно соответствует числу номеров, пропущенных между заголовками № 192 и № 218. Поэтому Лемерль высказал предположение, что первоначально «Советы императору» занимали то место, которое ныне приходится на лакуну в нумерации, т. е. они предшествовали «Советам топарху»[25].

На совпадение чисел номеров лакуны и параграфов раздела «Советы императору» обратили внимание и первые издатели, но воздержались от каких-либо выводов[26]. Фонкич считает, что текст между § 192 и § 218 потерян, а отмеченное совпадение — случайность. В противном случае, при сохранении порядка номеров параграфов «Советов императору» как заключительных, мы не можем объяснить происхождение лакуны в нумерации[27]. Иными словами, поскольку §§ 190-192 явно заключают раздел о частной жизни, а § 218 открывает новый раздел («Советы топарху»), следовало бы допустить, приняв мнение Фонкича, что в сочинении Кекавмена потерян по крайней мере один особый раздел, состоявший из 25 параграфов.

Однако более вероятна догадка Лемерля, ибо происхождение лакуны в нумерации, вопреки мнению Б. Л. Фонкича, можно объяснить. Я полагаю, что на стадии, когда протограф или протопротограф еще не был переплетен, а нумерация заголовков текста в нем уже была сделана, из рукописи был взят один ее раздел — «Советы императору». Этот раздел (возвращенный или переписанный заново с другой рукописи, где заголовки не имели нумерации) был помещен не на свое место, а в конец сочинения. Затем, либо владелец рукописи, либо кто-нибудь из читателей, видя, что все предыдущие параграфы пронумерованы, а в последнем разделе их нумерация отсутствует, устранил этот «недостаток» и продолжил нумерацию, отправляясь от последнего пронумерованного параграфа (234) и добавив еще 25 номеров параграфов «Советов императору». Так этот раздел стал заключительным, тогда как ранее, скорее всего в автографе, труд Кекавмена заканчивался «Советами топарху», за которыми следовали авторские конспекты и выписки из других сочинений. Данная гипотеза помогает понять также, почему эти конспекты, не имеющие к труду Кекавмена прямого отношения, попали внутрь авторского текста.

Следующим, шестым по моему счету, посторонним элементом в труде Кекавмена является его пинак. Разумеется, я не считаю доказанным, что в хронологически последовательном ряду обработки «Советов и рассказов» пинак занимал именно это, шестое, место, но полагаю все-таки, что он был одним из последних элементов, внесенных в памятник чужой рукой. После составления пинака были произведены, по моему мнению, лишь две интерполяции: сделаны помета о состоянии протографа и заметка о событиях 1204 г. Пинак сохранился не полностью. Помета же об этом умалчивает. Следовательно, либо пинака вообще не было, когда производилась помета, либо, что вероятнее, пинак находился в это время в исправном состоянии. К последнему выводу склоняется и Фонкич[28]. Составитель пинака совершенно не обращает внимания на нумерацию параграфов текста либо потому, что она была путаной уже в то время (я предпочел эту гипотезу), либо потому, что этой нумерации еще не было в момент составления пинака[29]. Составитель пинака пометил № 1 заголовок пролога («Пролог стратегикона»), тогда как в тексте № 1 верно отнесен к началу самого текста труда Кекавмена. Во всяком случае, пинак составлялся не с протографа рукописи № 436, так как его составитель заметил и не пропустил потерянный в протографе (см. выше) заголовок текста № 186 (в пинаке он имеет № 177), который вписан в текст темными чернилами и выпал из нумерации.

Составитель пинака ориентировался на заголовки текста и в подавляющем большинстве случаев переписал их без изменений. Подробное сравнение заголовков пинака и заголовков текста я произвел в Приложении № 1, к которому и отсылаю читателя. Сообщу здесь лишь два главных вывода: 1. Пинак составлялся тогда, когда протограф нашей рукописи в целом уже имел тот вид, в котором он сохранен рукописью № 436; 2. Пинак, видимо, неоднократно переписывали, прежде чем он попал на глаза нашему писцу, и список пинака рукописи № 436 не является списком с его автографа[30],

Пинак не охватывает тридцати четырех параграфов текста — он обрывается на № 190, соответствующем № 224 заголовков текста. Я согласен с Фонкичем, что конец пинака был потерян на одном из последних этапов истории протографа рукописи № 436[31].

Помета о состоянии протографа (либо протопротографа) рукописи представляет собой, по моему мнению, предпоследний, седьмой посторонний элемент. Если пинак составлялся тогда, когда часть пролога и начало текста уже были утрачены, то помета была сделана еще в то время, когда пинак находился в исправном состоянии. Наличие этой пометы может служить дополнительным аргументом в пользу того, что писец нашей рукописи имел дело отнюдь не с автографом Кекавмена. В самом деле: помета помещена между прологом и текстом. В ней указано, что часть пролога и начало текста утрачены. Спрашивается, где мог вписать помету ее автор, если бы он имел дело с автографом, начинающимся ex abrupto? Скорее он имел возможность вписать ее в текст рукописи лишь одновременно с изготовлением нового ее списка. Должно отпасть и предположение, что это сделал писец рукописи № 436, так как в подобном случае, как заметил Фонкич[32], он вписал бы помету не следом за прологом, а за последними строками не сохранившегося полностью пинака.

Наконец, последним, восьмым, посторонним элементом, интерполированным в труд Кекавмена, следует считать заметку о падении Константинополя в апреле 1204 г. Эта заметка была сделана, по моему мнению, уже после того, как «Советы императору» были перемещены в конец рукописи. Она, безусловно, написана в пору, когда труд Кекавмена существовал как отдельная книга, не включенная в состав какого-либо сборника. В противном случае не было бы места для внесения этой заметки: заметки подобного рода делались обычно в конце рукописей, на оставшемся свободным от текста месте. По моему мнению, она была сделана тогда, когда уже далеко не каждый из современников мог вспомнить точную дату падения столицы империи.

Итак, я предполагаю такую хронологическую последовательность привнесения в сочинение Кекавмена посторонних элементов: 1. приобщение к тексту выписок и конспектов чужих сочинений — 2. разбивка текста на параграфы и снабжение их заголовками — 3. добавление пролога — 4. добавление заглавия всего труда — 5. нумерация заголовков текста — 6. составление пинака — 7. внесение пометы о состоянии протографа — 8. заметка о падении Константинополя в 1204 г. Разумеется, я не считаю эту последовательность абсолютно доказанной. В значительной части она остается и, вероятно, останется гипотетической, пока мы располагаем единственной рукописью сочинения Кекавмена. Я полагаю, наконец, что вмешательство в текст труда нашего автора было осуществлено отнюдь не одним-двумя лицами, а по крайней мере тремя-четырьмя.

Приведу, наконец, еще один аргумент в пользу того, что писец нашей рукописи переписывал не автограф. В тех случаях, когда этот писец встречал слово или целые строки, смысл которых он не понял или которые вообще не мог прочесть (неясный почерк, кляксы, порча текста и т. п.), он оставлял пустым соответствующее по размеру место, надеясь, видимо, когда-нибудь восполнить эти пробелы. Но восемь случаев явных лакун, как это следует из содержания, писец никак не отмечает. Можно, конечно, допустить, что это простые изъяны переписки человека, выполняющего свою работу механически, не вникая в смысл переписываемого текста. Но возможно ли, чтобы с нашим писцом это произошло восемь раз? Писец чрезвычайно аккуратен и педантичен при фиксации если не правописания, то всех прочих особенностей своего протографа. Случаи повторного переписывания строк, строки или даже отдельного слова очень редки — их всего три (на лл. 154, 165 и 206). Мне представляется поэтому естественным предположение, что и в местах неотмеченных лакун писец в основном неповинен, точно скопировав свой протограф, в котором уже содержались эти невыявленные лакуны. Если же это так, то протограф не был автографом: в восьми случаях текст бессмыслен, что вряд ли не заметил бы сам автор труда.

Все ведет, таким образом, к заключению, что писец рукописи № 436 имел дело не с автографом, а со списком с него или с одним из списков списка, который либо сам сильно пострадал, либо был переписан с сильно пострадавшей рукописи. Список сочинения Кекавмена, которым мы располагаем, является, согласно моему выводу, не вторым, а по крайней мере третьим или даже четвертым этапом его рукописной традиции.

Приведу ее гипотетический архетип, обозначив буквой А автограф, В — протограф нашего писца, С — рукопись № 436, X — рукопись, из которой были заимствованы потерянные «Советы императору», и n — число последовательных воспроизведений рукописи сочинения от А до В.