Для меня лично туманная, темная, непостижимая аура Британии пятого, шестого и седьмого столетий обладает огромной притягательностью. Кромешный мрак – в котором нет-нет да и поблескивает золото. Корона, меч, клад римских монет, зарытый богатым романо-бриттом, в панике бежавшим со своей виллы…

Что это шевелится там в тумане? Дракон? Динозавр? Галера, полная легионеров, спешащих поскорее отчалить от берега? Повсюду разлито ощущение таинственности и утраты, и все это задолго до того, как кому-то пришла в голову мысль изобрести короля Артура.

Hwær cwom mearg? Hwær cwom mago?

Это англосаксонский язык, который иногда называют древнеанглийским. В нем почти нет слов, заимствованных из бриттского, что свидетельствует о том, что между англосаксами и теми, кого они вытеснили, практически не было задушевного общения. Это строки из поэмы «Скиталец» (The Wanderer), которая сохранилась в рукописи X века, но написана, по общему мнению, была гораздо раньше. Они из отрывка, который можно перевести так:

В этих словах слышится сильная тоска по чему-то утраченному – на удивление сложная эмоция, донесенная до нас культурой, которая, по нынешним меркам, кажется крайне примитивной и от которой осталось так мало документов. Томление и горечь утраты слышны в этих стихах отчетливее, чем, например, слава, секс или ярость. Нам кажется, что это маленькое средневековое общество делает лишь первые свои шаги, а оно уже насквозь пропитано щемящей ностальгией – не меньше, чем последние пожелания, произносимые в клубе Британского легиона в годовщину Дня Победы.

«Каменная диковина – великанов работа. Рок разрушил», – сетует автор еще одной поэмы, под названием «Руины» (The Ruin). Он размышляет об осыпающихся в прах римских зданиях (скорее всего, в Бате):

«Переполненные пиршественные палаты» немного недотягивают до великолепия римских ночных вечеринок, а упоминание о «крутоверхих крышах» способно выбить слезу. Каким бы изобильным ни был город, он не был укреплен. На протяжении большей части римского правления ему и не требовались никакие укрепления. Римляне установили прочный общественный порядок – настоящий подвиг, который Британии не удастся повторить на протяжении еще тысячи с лишним лет. Это была роскошь, которую англосаксы просто не могли себе вообразить.

Тем не менее автор поэмы очень точно выразил основную мысль. Ну и вправду ведь, попробуй пожить посреди всей этой ветшающей инфраструктуры – и не впасть в уныние.

Хорошая новость

Кое-кому, однако ж, это удавалось. Например, королю Нортумбрии Кеолвульфу и его любимому историку Беде Достопочтенному. Они жили в конце VII и начале VIII века и смотрели на окружающий мир с известным оптимизмом. К тому же они совершенно точно существовали. Все, что будет дальше, уже можно считать историческим фактом. Мгла веков потихоньку рассеивается.

Беда – один из главных рассеивателей мглы. Он был монахом в аббатстве Джарроу в Нортумбрии, а его «Церковная история народа англов» (Ecclesiastical History of the English People) – это то, чем городок Джарроу славился больше всего, и так было до самого 1936 года, когда именно в Джарроу начался знаменитый марш протеста против безработицы. Книга Беды опередила марш на целых 1205 лет и представляет собой одну из главных причин, по которым мы вообще знаем об Англии «Темных веков» хоть что-то. Автор посвятил ее Кеолвульфу, который в то время был королем Нортумбрии.

К тому же и Беда, и Кеолвульф – святые. Святость короля Кеолвульфа не кажется мне столь же предосудительной, как святость Эдуарда Исповедника, потому что в 737 году он отрекся от престола и ушел в монастырь до конца своих дней, так что можно сказать, что в плане святости у него все было в порядке. Как и у Беды, хотя прозвище Достопочтенный, похоже, прочно закрепилось за ним, даже невзирая на достигнутый им впоследствии более высокий статус. Такое иногда случается. Капитана Кирка тоже никто никогда не называл «адмиралом»[7].

Я на самом деле осилил «Церковную историю народа англов», так что вам это делать не обязательно. Будь я на вашем месте, я бы доверился мне: конечно, сочинение Беды – важный исторический памятник, но читать его скучно. Книга была изначально написана на латыни, но английский перевод значился в списке необходимой для прочтения литературы, которым меня снабдили перед поступлением в университет, поэтому я решил за него взяться.

Будучи девятнадцатилетним молодым человеком, исполненным высокомерия, я полагал, что Беда выглядит нелепо, описывая довольно варварскую и нищенскую эпоху как время, за которое человечество успело сделать большой шаг вперед. Тогда мне казалось, что он пишет так лишь потому, что то был благоприятный период для церкви – организации, которой он посвятил себя целиком и полностью. К моменту, когда он закончил свою историю, в Англии уже сто лет шло активное распространение христианства. Вот почему Беда не видел ситуацию в столь же мрачных тонах, как авторы «Скитальца» и «Руин», кем бы они ни были. Мне казалось, что он попросту ошибается.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был к нему чересчур строг. Религия вызывала у меня одновременно скуку и досаду, при этом мои преподаватели-историки постоянно настаивали, чтобы я не упускал ее из виду. Меня учили, что в экзаменационном сочинении по истории обязательно должен быть хотя бы один абзац о церкви. Я добросовестно вставлял этот абзац, но всю важность этой темы не понимал. Агностик, я не любил задумываться о религии, поскольку не был абсолютно уверен в существовании Бога, хотя и надеялся на это. К тому же религиозные атрибуты вызывали у меня некоторую неловкость и смущение, примерно как у человека, решившего поговорить по-французски, – которому приходится в обязательном порядке имитировать французский акцент.

С тех пор мои религиозные взгляды не сильно изменились, но я стал несколько лучшее понимать, что, независимо от того, существует Бог или нет, религия – это реальная и мощная сила, а не просто пережиток прошлого. Более того, в древности практически в каждом обществе она играла гораздо более важную роль, чем мы можем себе представить.

Для Беды христианство не просто что-то такое, чему он сам посвятил жизнь или к чему он публично призывал других. Оно было для него всем. Подлинная, основополагающая истина, фундамент бытия – как сейчас наука. Это было совсем не похоже на сегодняшнюю религию, как ее воспринимают даже очень религиозные люди. Если мы не примем этого, мы не сможем приблизиться к пониманию эпохи, в которую он жил, и его точки зрения на происходившие тогда события.

Поэтому для него история Англии, не сосредоточенная целиком на распространении христианской веры, выглядела бы бессмысленной, ведь все прочее не имело никакого значения. Таково было преобладающее мнение в ту жестокую эпоху, и оно придавало ей смысл, цель и надежду. С тех пор, как я впервые прочитал Беду, я стал на тридцать лет ближе к могиле – и теперь гораздо менее стоек в своем отрицании этого мировоззрения.

Плохая новость

Незадолго до своего конца римляне обратились в христианство. Изначально они были политеистами и не стеснялись использовать христиан в качестве корма для львов, но в 313 году император Константин покончил с такого рода затеями и во всеуслышание объявил, что он сам верует в Христа. Вскоре христианство сделалось господствующей религией империи, а это означало, что христианами стали и романо-британцы – следовательно, король Артур (хотя его и не существовало) тоже был христианином. На континенте римская власть, как известно, не устояла – а вот римская религия да. Готы, франки и прочие племена мало-помалу обживались в римских городах и вскоре начали поклоняться такому милому, большому и единому римскому богу. Эти вертикально мобильные варвары неоднократно грабили сам Рим, но при этом всё сильнее стремились к римским стандартам жизни. Похоже, что они хотели стать коллективным воплощением поговорки «Если будешь в Риме…»[8].

В Британии все было иначе. Вторгнувшихся англосаксов не интересовали ни Иисус, ни бесплатный лимончелло. Бриттов оттеснили на запад. Часть из них осталась христианами, а часть вернулась к типичному для прошлых веков язычеству. Города оказались заброшены. Пришельцы осели на юго-востоке острова, принялись вести сельский образ жизни и время от времени швырялись друг в друга оставшимися от римлян кирпичами.

Англосаксы придерживались той формы язычества, которую они принесли с собой с континента. В нем имелась небольшая и симпатичная группа божеств, в честь которых были названы дни недели (очень удобно для запоминания). Был Воден, царь богов и бог мудрости (такой бородатый чувак в плаще), чьим именем названа среда (Wednesday). Затем Тунор – местная разновидность скандинавского Тора, с которым вы, возможно, знакомы по киновселенной Marvel. Это бог грома (не похоже, чтобы он был перегружен работой) и, в этимологическом плане, корень названия четверга (Thursday).

Затем идет Фригг. Не знаю, произошло ли популярное в 1970-х годах словцо frigging, обозначающее мастурбацию, от имени этой богини (все же вряд ли, поскольку в ее анкете упоминаются брак и рождение детей), но слово «пятница» (Friday) определенно с ней связано, и, думаю, мало кто станет спорить, что конец рабочей недели – прекрасное время для хорошего фриггинга. Бог войны Тиу отвечает за вторник (Tuesday). Воскресенье (Sunday) и понедельник (Monday) – это солнце и луна, а суббота (Saturday), как ни странно, названа в честь римского бога Сатурна, что выглядит несколько непоследовательно – примерно как приходская церковь Святого Мухаммада[9].

Возвращаясь к смертным: как бы на самом деле ни звали этих ранних предводителей англосаксов, маловероятно, что кто-либо из них был королем в нынешнем понимании этого слова. В реальности, скорее всего, дело обстояло так: новые поселенцы присваивали себе земли, а затем (неизменно неприятное свойство человеческой натуры) некоторые из них принимались притеснять соседей, требуя «дани» и предлагая свою «защиту». Со временем – по тому же сценарию, по которому наркокартели разделили Лос-Анджелес на зоны влияния, – возникла система государственного управления.

Самый крутой парень на деревне был вынужден держаться самого крутого парня в провинции, а тому, в свою очередь, приходилось заискивать перед крутым парнем с целого региона. Именно из такого водоворота несправедливости, беззакония и насилия и появились на свет англосаксонские королевства. Притязания более-менее стабильной горстки правителей и династий, существовавших во времена Беды, на королевский титул не более легитимны, чем поведение мафиозного босса, присвоившего себе титул «дон».

Все это просто ширма, за которой скрыта система, основанная на насилии и стремившаяся на нем сэкономить. Если вам удастся заставить людей называть вас «сир» и подчиняться вам за счет их веры в то, что так уж все устроено в нашем мире, или в то, что такой порядок вещей правилен и одобряется Богом или богами, то вам не нужно каждый раз на свой страх и риск сколачивать огромные банды громил или целые армии – и нести издержки, связанные с утверждением вашей якобы «королевской» власти под угрозой меча или кулака.

Если это звучит недостаточно мрачно, добавим, что 30–50-е годы VI века были периодом аномальных заморозков, голода и эпидемий. После серии извержений вулканов в (нынешней) Исландии в воздух поднялись огромные облака пепла, которые закрыли солнце и стали причиной неурожаев по всей Европе. За этим последовали вспышки чумы – вероятно, потому что те, кто еще не умер от недостатка пищи, голодали, мерзли и испытывали отчаяние. Все эти невзгоды должны были ускорить процесс консолидации власти в руках все более узкого и злобного круга лиц. Множество потерявших всякую надежду людей соглашалось принять защиту от любого, кто был достаточно крепок духом и имел хотя бы небольшой запас еды.

Как видим, истинные корни английской королевской власти до смешного далеки от артуровского идеала. Представление о том, будто в основе этого института лежали право и добродетель, совершенно ложно. Все, чем владели эти первые короли или их предки, они либо украли, либо отобрали, угрожая насильственными действиями. Вуаль легитимности была наброшена на все это задним числом, ради сохранения богатства и власти.

К концу VI и началу VII века ломать из себя короля стало очень модно. Не имевшие четких границ зоны влияния отдельных крутых парней теперь сливались друг с другом, и так образовывались королевства. Возникло понятие бретвальды. Предполагают, что бретвальда, что буквально означает либо «правитель обширных земель», либо «правитель всей Британии», был англосаксонским королем, обладавшим в отдельно взятый период времени верховной властью. Мы не знаем, был ли сам этот термин в ходу в ту эпоху, – возможно, он появился только в IX веке, – но представление о верховном правителе, скорее всего, уже существовало. В состязании за титул самого жестокого и кровожадного рано или поздно кто-то из этих парней должен был занять первое место.

Статус правителей в то время – это прежде всего власть, основанная на насилии, плюс растущее осознание, что немного внешнего блеска не повредит тому, кто хочет держать подчиненных в узде и внушать трепет королям-соперникам. Поэтому они из кожи вон лезли, чтобы утвердить собственную значимость всеми возможными способами. Именно в этом и заключался смысл пышного погребения в Саттон-Ху. А еще они строили себе огромные деревянные чертоги, в которых было полно выпивки, дым стоял коромыслом – и с утра до вечера гуляло войско. Как нетрудно догадаться, в строениях этих с монотонной регулярностью случались нечаянные пожары и намеренные поджоги, но, так или иначе, они были главными символами власти новых королей.

Король мог обеспечить крышу над головой (по крайней мере, на пару часов), обогреть и досыта накормить. В те мрачные времена этого было более чем достаточно. Очень показательно, что современное слово «лорд» происходит от древнеанглийского hlaford, буквально означающего «хлебодаритель». А во времена Римской империи были еще и цирки.

Ради Бога?

Вот так выглядела среда, в которую христианство вернулось стараниями монаха по имени Августин. Теперь его называют святым Августином Кентерберийским – но не потому, что ему вручили собственную голову на блюде или убили каким-то другим затейливым способом, давшим повод для ежегодных фейерверков, а потому, что у него все получилось. Он был одним из тех святых, которые «добились конкретного результата», а не просто «за что-то там пострадал». Папа Григорий I отправил его из Рима с заданием обратить англосаксов в христианскую веру, и в 597 году он высадился в Кенте. Король Этельберт, бывший в то время верховным правителем юга Англии, принял его с настороженным гостеприимством. У Этельберта уже была жена-христианка по имени Берта, поэтому, в отличие от многих своих соотечественников, он был чуть менее склонен убивать христиан на месте.

Королева Берта была рождена принцессой в расположенном по ту сторону пролива христианском королевстве франков, на территории современной Франции (что, возможно, подскажет вам, откуда произошло название этой страны). Она вышла замуж за варвара-язычника Этельберта с тем условием, что ей будет позволено исповедовать свою веру. Этельберт не обращал внимания на некоторые странные привычки своей супруги, пока один приезжий из Рима не объяснил ему их смысл, и внезапно он сам всем этим увлекся.

Обращение Этельберта обеспечило христианской религии первую точку опоры на землях англосаксов, плюс в западной части нынешней Великобритании по-прежнему сохранялся очаг христианства романо-британского. Именно эта кельтская церковь, как ее принято называть, в V веке «крестила» Ирландию. Странно, что она называется кельтской, потому что корни ее не менее римские, чем у церкви папской. Она распространилась в Британии благодаря Римской империи, но затем оказалась отрезана от нее из-за вторжения англосаксов. С отключением имперского вайфая приложение перестало обновляться. Стали появляться свои собственные обычаи и ритуалы.

Не стоит делать из последнего предложения слишком далеко идущие выводы – например, о распространении человеческих жертвоприношений или веры в то, что Иисус прилетел с Марса. Главными отличиями были другая тонзура (монашеская стрижка) и другой способ вычисления даты Пасхи. Нудные дискуссии среди прелатов по этому последнему вопросу длились бесконечно, так что складывается впечатление, будто они просто пытались доказать, что по-настоящему веруют в вечную жизнь.

На то, чтобы обратиться в новую религию, англосаксонским королевствам потребовалось почти целое столетие, и в большинстве случаев это была папская версия христианства. Нескончаемые и жестокие конфликты не прекращались все это время. Короли – иногда христиане, а иногда язычники – сменяли друг друга в статусе бретвальды, но почти все они погибали в битвах. Как правило, виновником гибели очередного короля оказывался тот, кому суждено было стать следующим верховным вождем англосаксов, хотя параллельно с этим происходили столкновения с правителями бриттов, ирландцев и пиктов.

Я не уверен, что все это кровопролитие действительно имело какое-то отношение к христианской вере, даже если ее часто использовали в качестве оправдания. Немало сражений было и до появления Августина, и совершенно точно, что с установлением христианства они не прекратились и даже не уменьшились в масштабах. Очень мило звучащие христианские постулаты – «возлюби ближнего своего как самого себя», «поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» и т. д., – казалось, не произвели абсолютно никакого эффекта, хотя, с другой стороны, они и не были истинной причиной всех неприятностей.

Если вы пытаетесь определить, является ли религия добром или злом (а люди часто утверждают, будто они пытаются, хотя обычно они уже все для себя решили), ранняя англосаксонская Англия – очень удобное время и место, чтобы разобраться в этом вопросе. В наши дни атеисты часто указывают на историю кровопролитных религиозных войн как на доказательство того, что вера в высших существ – практика пагубная и плачевная. Их уверенность в том, что никаких высших существ не существует, побуждает их прибегать к этому аргументу. Лично я не убежден в отсутствии бога во вселенной, но, даже если допустить, что атеисты правы, я сомневаюсь, что религия ответственна за то количество смертей, которое ей обычно приписывается.

Некоторым людям нравится драться, присваивать чужое и властвовать над другими людьми – в этом суть проблемы. Среди нас есть такие поганцы, и дай ты им хоть малейший шанс, они обязательно учинят какую-нибудь гадость, движимые безмерным эгоизмом, жаждой крови или сочетанием того и другого. Практически в любом человеческом обществе преобладает установка, что нельзя убивать людей без веской на то причины или, по крайней мере, без какой-либо вообще причины. Но поганцы вечно исхитряются придумать какую-нибудь причину. В обществах, где глубоко укоренена религия, очень убедительной причиной для убийства людей часто становятся религиозные различия. Но отсюда не следует, что людей не стали бы убивать и без этого.

Если бы причину не предоставил святой Августин, это сделал бы Воден, какие-нибудь зачинщики семейных распрей или просто обычные ксенофобы. Да, многие из тех, кто проливал кровь в Англии VII века, искренне верили в то, что делают это во имя Иисуса (или, наоборот, чтобы искоренить еретический культ Иисуса, который бесил Водена, Фригг, Тунора и иже с ними). Но кровь лилась бы в любом случае. Насилие – постоянная величина, религиозные взгляды – лишь сопутствующее обрамление. Коммунистические государства XX века – крупнейшие общества во всей истории человечества, открыто провозглашавшие собственный атеизм, – отнюдь не стеснялись прибегать к убийствам.

Вы можете возразить, что при Сталине, Мао или Чаушеску коммунизм, по сути, и был религией, просто без обещаний вечной жизни. Это справедливое замечание, но оно позволяет распространить антирелигиозный тезис практически на любую масштабную концепцию или философию. Отсюда мы логично придем к выводу, что людям вообще следует избегать одержимости какими-либо грандиозными идеями и ограничиться философией уровня «всякое в жизни бывает» и «как причудлив этот мир», – хотя и тут, не успеешь оглянуться, уже разгорится война вокруг того, считать ли мир причудливо странным или же причудливо смешным.

Повторю свою точку зрения: я не считаю, что религии сами по себе ответственны за все насилие, совершаемое во имя религии, хотя надо признать, что остановить его они оказались совершенно не способны.

Итак, религия – это хорошо или плохо? Пожалуй, ответ – нет.

Христианин? Ага, стало быть, Рождество, Пасха, а еще немножко геноцида

Беда или король Кеолвульф ответили бы иначе. Для них распространение христианства оправдывало все. Повседневные ужасы и редкие проявления доброты были частью некоего большого плана. Это был славный план, даже если выглядел он нелогично и не поддавался расшифровке.

Король, отрекающийся от престола, чтобы стать монахом, – это совсем другой тип человека, нежели предводители вооруженных банд предыдущих столетий, которые присваивали себе королевские титулы только для того, чтобы их ненасытное стремление к богатству и власти выглядело поприличнее. В набожности Кеолвульфа чувствуется искренность. Его отречение подразумевает понятие долга, которое было совершенно чуждо тем прежним самопровозглашенным королям. Он производит впечатление порядочного человека – вот я о чем, – тогда как те, скорее, вызывают смех.

В VII веке было несколько правителей, которые использовали христианство с поражающим воображение цинизмом. Например, король Восточной Англии Рэдвальд, умерший в 624 году и, вероятно, самый высокостатусный покойник в Саттон-Ху. Он решил подстраховаться и построил храм с двумя алтарями: один – языческим богам, а другой – Христу. У Беды такой поступок, ожидаемым образом, вызвал осуждение, и, если чуть-чуть задуматься, это не такая уж и благоразумная стратегия, как кажется на первый взгляд. Независимо от того, с кем Рэдвальду предстояло столкнуться в загробной жизни – с Богом или с богами, можно представить, какое возмущение у Него или у них вызвала бы подобная двуличность. Надо полагать, именно поэтому он настоял на том, чтобы его похоронили со всеми найденными при нем сокровищами, – допуская, что по прибытии в пункт назначения ему, скорее всего, придется щедро приплатить.

Точно так же христианский король бриттов Кадваллон Гвинедский, чье правление закончилось в 634 году, когда он погиб в битве с не менее христианским королем англосаксов Освальдом Нортумбрийским, за год до этого, нимало не смущаясь, заключил союз с насквозь языческим королем Пендой из Мерсии, чтобы победить предшественника Освальда, христианского короля Эдвина Нортумбрийского. Да, запросто в этом разобраться не получится – понимаю. Мысль, которую я пытаюсь донести, состоит в том, что христианство, даже широко распространившись, так и не стало главным фактором, определяющим поведение людей.

Другой пример: ближе к концу того же столетия жестокий король Кэдвалла Уэссекский с восторженного одобрения святого Вильфрида использовал христианство в качестве предлога для того, чтобы устроить поголовную резню на острове Уайт (на тот момент это было последнее королевство англосаксонских язычников) и захватить его территорию. Примечательно, что сам Кэдвалла даже и крещен-то не был. Он тоже подстраховывался. Хотя справедливости ради надо сказать, что позднее он отрекся от престола и отправился паломником в Рим, где в 689 году получил крещение от папы Сергия I, после чего вскоре умер.

Пройдет еще пятьдесят или сто лет, и такие правители, как Кеолвульф, станут относиться к религии гораздо серьезнее, даже если они не планировали под конец жизни уйти в монахи. Подобно тому как подростки начинают курить, чтобы выглядеть круто, а затем попадают в зависимость от никотина, средневековые короли вскоре сами поверили в собственный пиар на христианстве. Большинство правителей позднейших эпох при всей своей жестокости и эгоизме совершенно искренне трепетали перед Богом. Они обращали этот трепет себе на пользу, заявляя, что их королевский сан сам по себе является знаком благоволения небес.

В подражание обычаям, уже принятым на континенте, где в послеримское время подобного всплеска язычества не наблюдалось, постепенно вводились новые церемониальные элементы. В Ветхом Завете упоминается, что цари получали венец и помазание, а слово «Христос» по-гречески означает «помазанник», – так что способ легитимации и даже освящения светской власти в рамках новой главной религии напрашивался сам собой.

Еще в V веке императоры уцелевшей восточной части Римской империи, которую в наши дни принято называть Византией, стали получать корону из рук Константинопольского патриарха. Таким способом древний языческий институт получал одобрение церкви, и благодаря «мягкой силе» византийцев эта мода распространилась на запад. В VII веке вестготские короли Испании начали короноваться и помазываться освященным маслом, а к середине VIII века эту практику переняли короли франков, правившие большей частью территории современной Франции, Бельгии, Нидерландов и западной Германии.

Эта потребность во внешнем жесте, скрепляющем нерушимую сакральную связь между Богом, Христом и очередным бородатым парнем с мечом и колоссальным самомнением, вначале укоренилась на материке, а затем вслед за христианством проникла в земли англосаксов. Христианство и право на власть оказались неразрывно связаны. Во времена Беды Достопочтенного остаться некрещеным (по примеру Кэдваллы) для короля было бы столь же маловероятной и вопиющей профессиональной оплошностью, как для ведущего ежедневного новостного шоу на Би-би-си забыть продлить свою телевизионную лицензию.