– Ну вот, – сказал Сэнди, спрыгивая с телеги с поразительной для его лет ловкостью. – Как говаривал ваш генерал Першинг у гробницы Лафайета: «Мы здесь».

– Идеальное место для лагеря! – воскликнул Андерсон, и мы разом спрыгнули на землю.

Мы принялись наперебой просить Сэнди провести нас по замку и показать места, о которых он рассказывал, но старик наотрез отказался.

– Я в это дурное, обжитое призраками место не сунусь, даже если бы мне отдали все земли нашего прихода, – отрезал он. – И если у вас на уме то же самое, заклинаю вас: поберегитесь. Пускай вы и были бравыми солдатами и разбили врага наголову, помните – у человека бывают такие враги, которых пулей да штыком не одолеть.

– Если ты намекаешь на Его Сатанинское Величество и его бесенят, – с улыбкой отозвался Андерсон, – то лично я охотно рискну. Мне уже доводилось воевать в рядах «Дьявольских псов»[2] и бок о бок с «Адскими леди»[3].

– Да пусть приходит хоть сам Вельзевул, – подхватил я, – и прихватит с собой парочку своих мерзких прихвостней. Что до призраков, мне прямо-таки любопытно послушать их вопли. Право, вряд ли на свете найдется что-то более занимательное, чем тварь без легких и голосовых связок, способная истошно орать.

Сэнди печально отвернулся.

– Эх, бедные вы, неразумные ребята, сами не ведаете, о чем так легкомысленно толкуете. Не сомневаюсь, вам придется дорого заплатить за каждое слово. Но раз уж вы не собираетесь возвращаться со мной, мне пора в путь – ночь-то скоро опустится.

Старик наотрез отказался брать деньги за помощь, так что мы от всего сердца поблагодарили его и весело распрощались. Он укатил, и его повозка еще долго громыхала по извилистой тропе.

Я принялся было разворачивать палатку, но Андерсон перехватил мою руку.

– Подожди, Арт, – сказал он, – у меня есть идея.

Я вопросительно взглянул на него.

– Нет никакой необходимости ставить палатку сегодня ночью, – продолжил он.

– Ах вот какая у тебя идея? Смотри, от таких великих мыслей тебе скоро шляпа мала станет. Что касается меня, я собираюсь спать под брезентом. В воздухе пахнет дождём, да и…

Андерсон посмотрел на меня с легкой обидой.

– Если бы ты соизволил выслушать меня до конца, а не делать столь чертовски поспешных выводов, то, возможно, передумал бы. Кто вообще говорил про сон под открытым небом? Я собирался предложить переночевать под крышей.

– Ты имеешь в виду – в замке? – В моем голосе промелькнула странная нотка… назовем ее тревогой, выдавшая внутреннее неприятие, в котором я сам себе еще толком не отдавал отчета.

– Конечно, если ты боишься…

– Кто боится? Да ты сам наложил в штаны, чурбан ты эдакий.

Он рассмеялся.

– Хороши же мы – берем друг друга на слабо, точно пара школьников. Я прекрасно знаю, что в этом старом замке бояться совершенно нечего, да и ты это знаешь. Зато мы не вымокнем до нитки. Ты заметил ту тяжелую гряду туч на севере? Надвигается мощная буря, и на этом склоне нас гарантированно зальет, с палаткой или без.

– Ну, ладно, давай хотя бы поджарим яичницу с беконом, прежде чем идти внутрь, – уступил я. – Я так голоден, что мой желудок, поди, уже к спине прилип.

– Ой, брось. Приготовим все внутри. Там наверняка полно каминов, и не думаю, что у нас возникнут проблемы с дровами.

Мы подхватили вещи; Андерсон пошел первым, и мы осторожно ступили на шаткий, просевший подъемный мост. Глубокий ров почти пересох, так как нижняя насыпь обрушилась, но далеко внизу струился тонкий ручей, питаемый родником, бьющим на склоне холма. Мы миновали внешний двор и вышли во внутренний, где четкий стук наших сапог по стертым каменным плитам жутковатым эхом отдавался от окружающих стен. Мой спутник огляделся с видом человека, для которого осмотр феодальных замков – дело повседневное, и направился к высокой арочной двери справа от нас.

– Жилые покои лэрда должны быть в этой части здания, – авторитетно заявил он.

Преследуемые по пятам гулким эхом пустого замка, мы пересекли коридор, прошли через огромную комнату – судя по всему, банкетный зал, – и свернули в следующий коридор. Андерсон заглядывал почти в каждую дверь, мимо которой мы проходили. Наконец он шагнул в одну из комнат, более просторную и богато убранную, чем остальные, и я последовал за ним.

– Похоже, это хозяйская спальня, – сказал он, сбрасывая рюкзак на пол. – Уф! Ну и затхлостью же здесь прет, и пылища кругом. Давай расстелем палатку прямо на полу перед камином. Так у нас будет хоть какое-то чистое место, чтобы поесть и поспать.

В камине оставалось немного недогоревших до конца углей и головешек; мы сгребли их в кучу, и вскоре в нем весело затрещало пламя. Мы условились, что я займусь ужином, пока Андерсон сходит наружу и поищет еще дров.

Когда кофе уже вовсю булькал, а бекон аппетитно скворчал, я принялся расхаживать по комнате, разглядывая её в колеблющемся отсвете костра. Хмурые сумерки стремительно сменялись ночной тьмой, и окна по обе стороны от камина, ничуть не добавляя света, казались лишь тусклыми серыми пятнами на стене.

Самым приметным предметом в покоях была огромная кровать под балдахином, в которой, если верить слухам, лэрд Бладмантон уснул вечным сном. Даже сквозь толстый слой покрывавшей их пыли было видно, что тяжелые занавеси сделаны из богатой ткани. С одной стороны они были отдёрнуты, а смятая постель подтверждала рассказ Сэнди о том, как поспешно бежали отсюда сэр Эрик и его слуги. Из остальной мебели здесь обнаружились три стула, красиво украшенный резьбой стол и два массивных сундука. Что до самой комнаты, то потолок здесь был балочным, обшитые панелями стены местами украшали выцветшие гобелены, а грубый дощатый пол, покрытый грязным, изъеденным молью ковром, уныло и жалобно скрипел при каждом шаге.

Я вернулся к камину, расставил наши оловянные тарелки, чашки, разложил столовые приборы, разбил яйца в горячий жир, вытопившийся из бекона, и пошёл звать Андерсона. Я громко окликнула Андерсона в коридоре, но мне ответило лишь мое собственное эхо.

«Что могло его задержать?» – задумался я.

Он должен был вернуться максимум минут через десять, ведь до внутреннего двора, где дров было навалом, идти всего ничего, а его не было уже добрых двадцать минут. Я прошел по темному коридору, пересек банкетный зал и, кое-как добравшись до внешнего перехода, шагнул через арочный проем во двор. Андерсона нигде не было видно.

– Джек! – громко крикнул я. – Эй, Джек!

Испуганная сова, шумно хлопая крыльями, вылетела из ниши позади меня, пока я тщетно вслушивался, надеясь уловить хоть какой-то ответный крик. Я отлично знал: будь Андерсон в пределах слышимости, он обязательно отозвался бы, так что теперь я был глубоко озадачен и не на шутку встревожен. Он отличался на редкость любопытным нравом, и бог весть, что могло с ним стрястись. Я поспешил к потайной двери в стене, ожидая увидеть его лежащим на дне рва, но луч моего карманного фонарика высветил лишь заросшие сорняками склоны, замшелые стены и отблески журчащего далеко внизу ручейка.

Казалось, ничего не оставалось, как обследовать замок сверху донизу, и я приступил к выполнению задания с мрачным предчувствием беды, от которого было невозможно избавиться

Осмотрев каждую комнату и коридор на уровне внутреннего двора, я поднялся по ненадёжным ступеням полуразрушенной башенки и начал планомерные поиски на верхних ярусах и крепостных стенах, освещая фонариком все темные уголки и отвесные парапеты в тех местах, где, как мне казалось, мог сорваться мой импульсивный друг.

Когда я стоял на самой верхней площадке главной башни, гроза, уже какое-то время зловеще погромыхивавшая вдали, накинулась на замок со всей яростью разбушевавшейся природы. Потоки дождя обрушились на развалины и в мгновение ока промочили меня до нитки. Ветвистые молнии то и дело вспыхивали над башнями, надстройками и шпилями, а каменный пол под моими ногами содрогался при каждом ужасающем раскате грома.

Я поспешил укрыться в темной комнатке внутри башни и, пока снаружи свирепствовала стихия, попытался разогнать нависшие над душой тучи дурных предчувствий относительно судьбы друга, призвав на помощь свет разума. Я ведь проверил каждый дюйм в самом замке и вокруг него, но не обнаружил ни единого следа моего пропавшего спутника!

Уж в чем я был уверен, так это в том, что он не сбежал, бросив меня, – Андерсон был не из таких. Что же тогда с ним случилось? Мне приходили на ум лишь два возможных объяснения: либо он вернулся к нашему лагерю и, никого там не застав, сейчас сам ищет меня, либо кто‑то… или что‑то… расправилось с ним.

Поскольку второе предположение казалось совершенно нелепым, мне оставалось лишь одно логичное решение – вернуться в хозяйскую спальню и ждать друга там.

Я спустился по раскачиваемой ветром башенке, с боем прорвался сквозь бушующие во дворе потоки дождя и с помощью фонарика без особых приключений добрался до комнаты. Андерсона там не было, как не было и никаких признаков его возвращения. Яичница с беконом превратились в угольки, кофейник полностью выкипел, а от костра осталась лишь горстка тусклых красных углей.

Поставив почерневшую кухонную утварь на каминную полку, я подбросил остатки своих скромных дровяных запасов на тлеющие угли, раздул пламя и встал поближе, чтобы обсушить промокшую одежду. Все мысли о голоде полностью испарились – моё внимание было целиком поглощено таинственным исчезновением друга и тем тревожным положением, в котором я оказался. Один-одинешенек в огромном, темном, сыром средневековом замке, где не было ни одной живой души, кроме сов и крыс, и который в народе твердо считался обителью воющих и бормочущих призраков.

Не то чтобы я по-настоящему боялся – во всяком случае, не в тот момент, – но должен признать, что какое-то подобие страха закралось мне в душу, когда я мысленно вернулся к рассказу Сэнди Макгрудера и подсознательно связал его с пропавшим без вести Андерсоном.

Я говорю «подсознательно», потому что разумом я ни за что не желал признавать существование призраков. К тому же я рассуждал так: даже если они и существуют – некие развоплощенные сущности, чьи тела состоят из чего-то не более осязаемого, чем свет или, скажем, пар, – они чисто физически не способны производить шум или двигать материальные предметы. А уж мысль о том, что подобное существо могло похитить моего товарища, и вовсе казалась полнейшим абсурдом!

Буря постепенно утихла, сменившись ровным, мерно шуршащим дождем; громыхало теперь лишь изредка. Так продолжалось около часа, после чего всё стихло окончательно, и единственным живым звуком оставался редкий стук капель, срывавшихся с карнизов и крепостных зубцов. Наступившая относительная тишина действовала на редкость угнетающе.

Последние остатки моих дров превратились в крошечную горстку тлеющих углей, и я понимал, что скоро погаснут и они – от силы через полчаса. Комнату уже окутал густой полумрак, в котором от окружающих предметов остались лишь блеклые, причудливые очертания.

Мне показалось – или я действительно заметил, – что занавеси на кровати лэрда под балдахином слегка шевельнулись. В то же мгновение звук, раздавшийся, судя по всему, прямо у меня за спиной, заставил меня резко обернуться, словно я был загнанным в угол зверем, и каждый волосок на голове встал дыбом. Казалось, что кто-то ползет или скользит по полу; это явно происходило внутри комнаты, однако в том месте, откуда он доносился, я видел лишь обшитую панелями стену да пыльный ковер.

Я попытался взять себя в руки.

«Должно быть, крысы или какая-то другая живность роется в сундуках, – подумал я. – Соберись, старина. Помни, никаких призраков не…»

Мой внутренний монолог был прерван другим звуком – звуком, от которого кровь застыла у меня в жилах. По своему характеру он был отчетливо человеческим: глубокий, прерывистый, похожий на всхлип вздох – так вздыхает человек, только что очнувшийся от кошмарного сна или отходящий от наркоза после операции. Я схватил ржавые каминные щипцы и, затаив дыхание, замер в ожидании того, кто или что сейчас появится.

Щипцы придали мне уверенности, и я решительно обыскал комнату, заглядывая за гобелены, проверяя углы и заглядывая под мебель. Твердо убедив себя в том, что это была всего лишь галлюцинация, вызванная самовнушением, я вернулся к расстеленному брезенту и раскатал одеяло – к этому моменту я был совершенно измотан и отчаянно нуждался в сне.

С раннего детства у меня вошло в привычку заводить часы каждый вечер перед сном. Автоматически я покрутил колесико между большим и указательным пальцами и одновременно бросил взгляд на циферблат. До одиннадцати оставалась ровно одна минута. В ту же секунду мне в голову хлынули воспоминания о том, как старый Сэнди поминал одиннадцать часов. Вместе с ними вернулось прежнее чувство леденящего ужаса и навязчивая, интуитивная уверенность, что в этой комнате я не один. Затаив дыхание, я следил, как тонкая стрелка стремительно отсчитывает секунды.

Одиннадцать часов наступили и прошли без каких-либо происшествий. В четверть двенадцатого я уже начал дышать свободнее и как раз собирался стянуть сапоги, мысленно ругая себя за беспочвенный суеверный страх, когда это началось – утробный, леденящий кровь вопль, полустон-полукрик, переросший затем в глухие, жалобные стенания, словно кто-то мучился от невыносимой боли или предсмертной агонии.

Затем я снова услышал тот самый скользящий звук, а также громкие удары, которые, казалось, исходили от стен и потолка комнаты. В тот же момент мой огонь погас, и я остался в полной темноте.

Чувство, охватившее меня в ту секунду, трудно описать словами. Те, кто хоть раз страдал от ночных кошмаров, поймут, что я имею в виду. Если вкратце и насколько я вообще способен это объяснить: тебя словно намертво стягивают невидимые, неподатливые обручи, обладающие прочностью закаленной стали. К этому примешивается ощущение смертельного страха – куда более ужасного, чем тот, что испытываешь перед лицом реальной, видимой опасности.