Начнем с маклюбе. В большом казане в течение десяти минут обжариваем лук и нарезанное кубиками мясо. Добавляем кардамон, корицу, гвоздику, душистый перец, куркуму, зиру, перец черный и соль крупного помола. Баклажан нарезаем продольно, запекаем в духовке, а затем перекладываем в казан, где готовилось мясо. Ломтики баклажана нужно ставить вертикально вдоль стенки казана, чтобы они образовывали как бы вторую, внутреннюю стенку. А на дно казана выкладываем слоями мясо с луком, обжаренную цветную капусту и – верхним слоем – промытый рис. Добавляем четыре чашки бульона, доводим до кипения, затем опускаем верхние части баклажанных ломтиков в воду, как бы закрывая ими плов, и варим на медленном огне в течение двадцати пяти минут. Пока маклюбе готовится, займемся остальными блюдами: сегодня мы будем готовить еще киббех, фатаер и кнафе.

Начинающие повара – Соня с Дашей, их подруга Элиса и мальчик Сава, сын наших старинных друзей Юли и Олега, – старательно лепят колобки киббеха, раскатывают тесто для лодочек фатаер, замешивают творожно-сырную начинку для кнафе. Любо-дорого смотреть. Их учительница, шеф-повар Наиля – наша соседка. Последние тринадцать лет она ведет мастер-классы в кулинарных вузах и читает лекции о средиземноморской гастрономии по всему Лонг-Айленду. Сегодня же она проводит мастер-класс у себя на дому под бокал белого вина. Мы сидим у нее на кухне, уютно беседуя, пока дети жарят и парят под ее умелым руководством. Идеальное семейное мероприятие в субботний вечер.

Снаружи дом Наили – типичный представитель американского предместья, а изнутри напоминает московские квартиры позднесоветского периода вроде той, в которой прошло мое детство. Лакированная мебель, сервант с хрусталем, чьи-то собрания сочинений на книжных полках, ковры, диван-книжка. Точно так же была обставлена квартира моих дедушки с бабушкой в Марьине. Единственное, что отличает этот интерьер от нашего, – бронзовые распятия и постеры с цитатами из Библии, развешанные по всему дому. Наиля и ее муж Зияд – иорданские христиане. Потомки первых последователей Христа, чья церковь, по преданию, была основана на пятидесятый день после Пасхи, когда Святой Дух сошел на апостолов, возвещая о возникновении новой веры. В современной Иордании прихожане Иерусалимской православной церкви составляют около двух процентов населения. Но православный у них в семье только Зияд, а Наиля, бывшая католичка, исповедует внеконфессиональное христианство. «Просто я в какой-то момент поняла, что мне не нужен посредник, мне достаточно Библии. И я, например, не соблюдаю Великий пост, но иногда сама чувствую, что должна поститься, если хочу попросить о чем-нибудь Господа, и тогда я несколько дней ничего не ем, только воду пью. И мои желания всегда сбываются». Рядом с распятием на стене висит картина, возможно, написанная самой Наилей. На картине изображена оливковая ветка – символ мира и средиземноморской кухни. Для меня эта ветка имеет ещё один особый смысл: полное имя моей младшей дочери Даши – Далия, что в переводе с иврита означает «оливковая ветвь».

Сын Зияда и Наили проходит ординатуру в том же госпитале, где работаю и я. Но это выяснилось уже потом, а познакомились мы… на рынке. Каждое лето по всему Лонг-Айленду открываются фермерские рынки под открытым небом. Вот на таком рынке я и познакомился с Наилей: она продавала арабские специи. Подойдя к ее столику, я как будто перенесся на восточный соук с его разноцветными пряными барханами. Молотый перец, зира и куркума, заатар и сумах, бахарат и дукка, бзар и рас-эль-ханут…

– А вы, похоже, повар? Знаете нашу кухню? – удивилась Наиля, глядя на то, с какой жадностью я начал наполнять целлофановые пакетики.

– Просто я здесь раньше никогда такого не видел.

– А где видели?

– В Марокко, в Турции, в Израиле…

– Тепло, тепло. Я из Анджары, это в Иордании.

– В какой мухафазе? – блеснул я познаниями.

– Мухафаза?! Скажите, пожалуйста! – расхохоталась Наиля. – Ну раз вы такой всезнайка, приглашаю вас заглянуть ко мне в магазинчик. Он в Хауппаге находится, в пятнадцати минутах отсюда. Мухафаза Саффолк!

– Знаю такую мухафазу.

– Вот и прекрасно. Приезжайте. А если вдруг захотите заказать кейтеринг, например на какой-нибудь семейный праздник, я вам могу приготовить любые иорданские блюда, все, что пожелаете. Я этим всю жизнь занимаюсь, это для меня и работа, и хобби.

Я записал и через несколько месяцев позвонил ей, чтобы сделать заказ ко дню рождения моей дочери Даши.

– Да, конечно, я вас помню! Мухафаза! Что вам приготовить? Что вам нравится из нашей кухни?

– Все нравится!

– А конкретней?

И я, точно герой рассказа Драгунского «Что любит Мишка», начал перечислять известные мне левантийские блюда. Походы по сирийским и ливанским кафе с аспирантами Мехди не прошли даром. Наиля же, в свою очередь, взяла буклет с меню своего кейтеринга и стала декламировать, как декламируют стихи какого-нибудь народного поэта: мухаммара с гранатовой патокой и грецкими орехами, домашние хумус и бабагануш, шарики лабне в оливковом масле, квашеные баклажаны «макдус», начиненные грецкими орехами и чесноком; сыр «шанклиш» с кореньями и перцем; салат «фаттуш» с домашним хубзом; сырные трубочки «ркакат», открытые пироги «сфиха» с рубленым мясом и кедровыми орешками, лодочки «фатаер» с козьим сыром; покрытые заатаром и гранатовой патокой лепешки «манакиш» и пироги «кешек», начиненные кашей из ферментированной пшеницы бургуль[91] с простоквашей; бараньи котлеты, запеченные в остром соусе с кружками картофеля и помидоров, долма с мясом и долма вегетарианская и так далее и тому подобное.

Я, изо всех сил стараясь продемонстрировать свою осведомленность, стал задавать заковыристые вопросы, чем, кажется, вызвал у нее удивление с легкой примесью раздражения.

– Вы – кулинарный критик?

– Нет, просто кулинар-любитель. А по профессии я врач.

– Замечательная профессия. У меня сын – врач.

– Правда? А где он работает?

Вот тогда-то и выяснилось, что мы с ее сыном работаем в одной больнице, хоть и в разных отделениях.

– А не хотите прийти к нам в гости? Будем готовить вместе. И детей своих обязательно приводите. Они у вас тоже любят готовить? А нашу, арабскую еду они когда-нибудь пробовали? Вы сами, кстати, откуда будете?

– Изначально – из России.

– Да? А я думала, вы – израильтянин. Мы любим израильтян.

В марте 2025 года не ожидаешь такое услышать, особенно от человека с Ближнего Востока. Не так давно я спросил у своего приятеля Ашрафа об отношении ливанских христиан к Израилю. Он ответил развернуто: «Смотря какие христиане… Католики-марониты считают, что „Хезболла“ – главная причина всех бед в Ливане, и поэтому часто поддерживают Израиль. С православными все сложнее: их деревни часто граничат с шиитскими, поэтому, когда бомбят, им тоже достается, и в эти минуты они ненавидят Израиль, а „Хезболле“ сочувствуют, вспоминая, что у них с шиитами много общего – дескать, и те и другие – ортодоксы. Но потом у них вспыхивает конфликт с шиитами, и они вспоминают, что ислам – их главный враг, а Израиль, стало быть, не главный. Старшее поколение еще помнит времена, когда в Ливане было много евреев, они жили бок о бок с православными. Некоторые из наших стариков даже иврит чуть-чуть знают. Говорят, в детстве израильские телеканалы ловили. Кстати, сунниты, хоть Израиль и не любят, шиитов не любят еще больше. Ну а с шиитами все понятно: они любят „Хезболлу“ и, если б им дали возможность, собственными руками расправились бы со всеми израильтянами. В Ливане это самая бедная прослойка населения. И самая озлобленная. Им нечего терять, поэтому из них получаются отличные шахиды. Ну а моя родня ненавидит всех: и шиитов, и суннитов, и евреев. Кроме моего отца: он воевал на стороне Израиля и до сих пор любит израильтян, хотя они нас в той войне и кинули. Иногда его заносит, и он толкает речи, как какой-нибудь член Ликуда».

У Наили все по-другому: если она хорошо относится к евреям, то не потому, что имеет зуб на шиитов. Она принимает всех – с христианской любовью и добродушием, в котором есть немножко от гоголевской Пульхерии Ивановны. Рассказывает, что в прошлом году побывала в Египте, и на вопрос, как ей понравилось, отвечает, что египтяне – молодцы, их кошари – отличное блюдо. Палестинцы – тоже молодцы, хорошо готовят мусахан и сумакию. У израильтян ей нравится сабих: казалось бы, проще некуда, а как вкусно! В ситуации, когда весь мир исходит ненавистью к моему народу, ее приветливость и, кажется, искренняя доброжелательность дорогого стоит. Да и как не согласиться с тем простодушным пацифизмом, с которого она начинает свои гастрономические лекции:

– Спросите у любого ребенка, какое слово противоположно по смыслу слову «война», и он скажет: «мир». Но с точки зрения человеческого организма антоним войны – еда. Это заложено в нас на физиологическом уровне. У нас есть симпатическая нервная система, которая вырабатывает адреналин при бегстве и нападении. А есть парасимпатическая нервная система, которая включается в состоянии отдыха и приема пищи. Эти две системы друг друга уравновешивают. Они как инь и ян. Так, значит, ребенок ответил на наш вопрос неправильно? Конечно нет. Противоположность войны – мир. А еда – это мир и есть. Об этом нам и Библия говорит. Поэтому разделить с кем-то трапезу, преломить хлеб – это таинство, восходящее к евхаристии. Это способ возлюбить ближнего и найти с ним общий язык. Как в той книжке, помните? «Ешь, молись, люби». У нас в Иордании почти половину населения составляют беженцы. Из Палестины, из Сирии, из Ирака. Что делать со страждущим? Конечно же, накормить! Это сказано и в Библии, и в Коране. Еда – наш общий знаменатель. Вот я вам расскажу историю. Однажды король Хусейн повстречал в пустыне бедуина. Тот ему говорит: «Ваше величество, сегодня я устрою пир в вашу честь». И приказывает своим сыновьям пригнать целое стадо баранов на заклание для королевского пира. Вот пирует король со своей свитой, но в какой-то момент им становится известно, что бедному бедуину пришлось заложить все свое имущество, чтобы купить этих баранов. «Зачем же ты это сделал? – спрашивает Хусейн. – Ведь я, хоть и король, не требую от своих подданных таких жертв!» А бедуин отвечает: «Я сделал это вовсе не потому, что ты мой король, а потому, что ты мой гость. Для нас, жителей пустыни, каждый гость – король». Вот какая у нас культура! Кстати, наше маклюбе уже почти готово. Теперь осталось опрокинуть содержимое кастрюли на большое блюдо, и готово. Главное – опрокинуть быстро, одним движением, чтобы маклюбе не рассыпалось. Вот так…

Отвлекшись от уютной речи Наили, я вдруг вспоминаю, что в диалектике Гераклита, у которого «война – отец всего, царь всего», противостоит войне не любовь, а правда («война соединяет, правда разделяет»). Правда у каждого своя, а война – одна на всех. Пророчество на века.

Пока Наиля угощает нас рассуждениями и притчами, Зияд в соседней комнате смотрит по телевизору новости. В новостях – Газа, обмен троих заложников на несколько сотен боевиков ХАМАСа. Живые скелеты, точь-в-точь узники Освенцима, участвуют в макабрическом балагане – держат в руках какие-то грамоты, вымученно улыбаются и благодарят своих замаскированных истязателей, пока те победоносно размахивают «калашами» под улюлюканье беснующейся толпы. Толпа пляшет вокруг гробов четырехлетнего Ариэля и десятимесячного Кфира Бибасов, а в гробу их матери лежит тело другой женщины, но выясняется это не сразу, потому что гробы заперты на замок, а ключей сначала не дали, затем дали неправильные. Когда же гробы наконец удается открыть, трупы мальчиков оказываются обложенными макулатурой пропагандистских памфлетов. Всплывают новые подробности убийств, совершенных 7 октября 2023-го. В одном из кибуцев мать и ребенок были привязаны друг к другу с помощью проволоки и сожжены заживо.

Сколько еще мы узнаем чудовищного, сколько еще откроется страшных подробностей, меняющих все и ничего не меняющих, приводящих за собой невозможный язык новостей и диванной аналитики, гневный поток слов вроде «расчеловечивание» и «нелюди», сколько еще сенсационного зла, отменяющего любое сострадание, как в голливудском фильме ужасов, упивающегося своей беспросветностью? Моя частная жизнь полна переживаний за близких, за стареющих родителей и растущих детей, за моих пациентов. А вокруг этой маленькой жизни со всеми ее переживаниями – огромное информационное пространство, переполненное репортажами страданий, абстрактным ужасом больших чисел, страданием-сводкой и страданием-пропагандой. Когда же все началось? Кажется, во время пандемии мир синхронизировался так же, как с помощью определенного химиката, добавляемого в жидкую среду, синхронизируется жизненный цикл клеток в планшете для тканевых культур. Возможно, именно тогда, в этой синхронизации и выявилось то, что вскоре определило нашу нынешнюю действительность, некий общий процесс. Какую бы форму он ни принимал, сущность всегда одна: нетерпимость и агрессия по отношению к другому. Кажется, так было и в первой половине XX века, когда диаметрально противоположные идеологии на практике оказались как две капли похожи – наглядное подтверждение очевидного тезиса, что не идеология, а время диктует общий настрой, который в разных точках света не может быть разным, как уровень воды не может быть разным в сообщающихся сосудах.

Единственное, что до недавнего времени отвлекало меня от все нарастающего ужаса, – это чтение художественной литературы. Но читать на отвлеченные темы уже не получается. Сейчас я читаю сразу два романа: «Повесть о любви и тьме» Амоса Оза и «Воспоминания тела» алжирской писательницы Ахлям Мустаганами. И в обеих книгах нахожу слова, имеющие прямое отношение к тому, что в последнее время занимает мои мысли.

У Оза я читаю о событиях, последовавших сразу за голосованием ООН в поддержку образования независимого еврейского государства в 1947-м. Это – к вопросу об историческом контексте, который так волнует наших борцов за все хорошее и против всего плохого (один из их просвещенных аргументов состоит в том, что действия ХАМАСа правомочны, ибо «израильская военщина» с самого начала, с ноября 1947-го, угнетала, притесняла и совершала геноцид коренного населения Палестины). Этот довольно большой фрагмент – воспоминание не просто великого писателя, но, что не менее важно, очевидца тех событий – мне хочется привести целиком. Для полноты картины стоит напомнить, что Амос Оз – не оголтелый ультраправый израильский националист, а, наоборот, один из тех, кто всегда выступал за примирение и взаимопонимание. Вот его детские воспоминания:

…Все еще голосом, которым говорят в темноте (рука его запуталась в моих волосах – он не привык и не умел гладить), сказал мне папа, лежа со мной под моим одеялом, под утро тридцатого ноября 1947 года: «Конечно, и тебе не однажды будут досаждать всякие хулиганы, и на улице, и в школе. Возможно, они будут приставать к тебе как раз потому, что ты будешь немного похож на меня. Но отныне, с той минуты, как появится у нас государство, хулиганы никогда не пристанут к тебе, потому что ты – еврей, а евреи – они такие и сякие. Это – нет. Никогда в жизни. С нынешней ночи с этим здесь покончено. Покончено навсегда».

И я протянул свою сонную руку, чтобы коснуться его лица, чуть пониже его высокого лба, и вдруг вместо очков мои пальцы коснулись слез. Никогда за всю свою жизнь, ни до этой ночи, ни после нее, даже когда умерла моя мама, я не видел отца плачущим. По сути, и в ту ночь я этого не видел: в комнате было темно. Только левая моя рука видела.

* * *

Спустя примерно три часа, в семь утра, пока мы спали и спала, пожалуй, вся улица и весь квартал, в Шейх Джерах обстреляли еврейскую карету скорой помощи, ехавшую из центра Иерусалима в больницу «Хадасса» на горе Скопус. По всей Эрец-Исраэль арабы нападали на еврейские автобусы, убивали и ранили пассажиров, стреляли из легкого стрелкового оружия и из пулеметов по отдаленным кварталам и одиноким населенным пунктам. Верховный мусульманский комитет под председательством Джемаля Хусейни объявил всеобщую забастовку во всех арабских населенных пунктах, послал толпы на улицы и в мечети, где религиозные лидеры призывали начать священную войну джихад против евреев. Через два дня сотни вооруженных арабов вышли из Старого города, распевая песни, призывающие к кровопролитию, выкрикивая суры Корана, вопя «Итбах ал яхуд!» («Вырежем евреев!»), стреляя в воздух. Это шествие сопровождала британская полиция, и британский бронетранспортер, как рассказывают, ехал в голове толпы, ворвавшейся в еврейский торговый центр на восточной оконечности улицы Мамила, толпы, разграбившей и спалившей весь квартал. Сорок еврейских магазинов были преданы огню. Британские солдаты и полицейские поставили заслоны на спуске улицы Принцессы Мэри и не дали возможности силам еврейской подпольной организации Хагана прийти на помощь евреям, попавшим в ловушку в торговом центре. Британские власти даже конфисковали оружие Хаганы и арестовали шестнадцать ее бойцов…

С начала декабря 1947 года и до марта 1948 года инициатива была в руках арабов. Евреи в Иерусалиме и во всей Эрец-Исраэль вынуждены были ограничиться только отражением атак, поскольку британцы срывали все попытки бойцов Хаганы проявить инициативу и перейти в контратаку, арестовывали подпольщиков, реквизировали их оружие. Арабские местные полурегулярные силы, а с ними сотни вооруженных добровольцев из соседних арабских стран вместе с двумя сотнями британских солдат, перешедших на сторону арабов, перекрыли все дороги по всей Эрец-Исраэль, расчленили еврейские поселения одно от другого, осадили многие из них. Только специальные колонны под охраной вооруженного конвоя могли доставлять осажденным продовольствие, топливо, боеприпасы.

Пока власть оставалась в руках британцев и они пользовались ею в основном для того, чтобы, связав евреям руки, помочь в этой войне арабам, еврейский Иерусалим оказался отрезанным от остальной Эрец-Исраэль. Единственное шоссе, соединявшее Иерусалим с Тель-Авивом, было перерезано арабскими силами, и лишь время от времени, неся тяжелые потери, с трудом преодолевая путь из долины к расположенному в горах осажденному городу, пробивались в него колонны с продовольствием, топливом, снаряжением. В конце декабря 1947 года еврейские кварталы Иерусалима практически находились в осаде. Иракские регулярные войска, которым британская власть позволила захватить водные насосы в районе городка Рош ха-Аин, подорвали насосные устройства, подававшие воду в еврейские кварталы Иерусалима, и, если не считать колодцы и накопительные резервуары, евреи практически остались без воды. Обособленные кварталы, такие как, например, еврейский квартал Старого города, Ямин Моше, Мекор Хаим, Рамат Рахель, оторванные от других частей Иерусалима, находились в двойной осаде. «Комитет по оценке ситуации», назначенный Еврейским агентством, заботился о лимитированном снабжении продовольствием и водой. Цистерны с водой проезжали по улицам в перерывах между артобстрелами – на одну душу выделялось ведро воды на два-три дня. Хлеб, овощи, сахар, молоко, яйца и все остальные виды продовольствия были строго лимитированы и выдавались на семью только по продовольственным карточкам. Затем и эти продукты закончились, и вместо них крайне редко выдавались мизерные порции сухого молока, сухарей, яичного порошка, издававшего странный запах. Лекарства и лекарственные препараты почти кончились. Раненых порою оперировали без наркоза. Электроснабжение полностью отсутствовало, поскольку не было топлива. И долгие месяцы мы жили в темноте. Либо при свечах.

* * *

…В полночь с пятницы на субботу, с четырнадцатого мая 1948 года на пятнадцатое мая, завершилась тридцатилетняя власть британского мандата и возникло Еврейское государство. Его рождение было провозглашено в Тель-Авиве Бен-Гурионом за несколько часов до полуночи. Как сказал дядя Иосеф, после перерыва, длившегося примерно тысячу девятьсот лет, здесь вновь воцарилась еврейская власть.

Но через минуту после полуночи без объявления войны вторглись в пределы Эрец-Исраэль сухопутные войска арабских стран, поддерживаемые артиллерией и бронетанковыми частями: Египет – с юга, Трансиордания и Ирак – с востока, Ливан и Сирия – с севера. Субботним утром египетские самолеты совершили налет на Тель-Авив. Арабский легион, полубританское воинское формирование королевства Трансиордания, иракские регулярные части, а с ними вооруженные мусульманские добровольческие полки, набранные в нескольких арабских странах, – все эти силы были призваны британскими мандатными властями, чтобы занять ключевые позиции на просторах Эрец-Исраэль за много недель до того, как формально истек срок британского мандата.

А вокруг нас кольцо сжималось все теснее: иорданский Арабский легион захватил Старый город Иерусалима, перерезал путь из Иерусалима в Тель-Авив и на приморскую низменность, завладел арабскими районами города, установил артиллерийские батареи на вершинах гор, окружавших Иерусалим, и начал массированный артобстрел. Цель была одна – нанести серьезный урон гражданскому населению, которое и без того уже обессилело, голодало, несло тяжелые потери. Цель была – сломить дух иерусалимцев и заставить их капитулировать: король Трансиордании Абдалла, которому покровительствовал Лондон, уже видел себя королем Иерусалима. Артиллерийскими батареями легиона командовали британские офицеры-артиллеристы.

В это же время передовые части египетской армии достигли южных окраин Иерусалима и напали на кибуц Рамат Рахель, который дважды переходил из рук в руки. Египетские самолеты бомбили Иерусалим зажигательными бомбами, от одной из которых загорелся дом престарелых в квартале Ромема, совсем близко от нас. Египетская артиллерия присоединилась к артиллерии трансиорданской, обстреливавшей исключительно гражданское население. С холма, расположенного неподалеку от монастыря Мар-Элиас, египтяне обстреливали Иерусалим артиллерийскими снарядами (диаметр их был 4,2 дюйма). Снаряды падали в еврейских кварталах с частотой – один выстрел каждые две минуты, а непрекращающийся пулеметный огонь поливал улицы Иерусалима.

Грета Гат, моя няня-пианистка, от которой всегда пахло влажной шерстью и хозяйственным мылом, тетя Грета, которая таскала меня с собой в походы по магазинам женской одежды, Грета, которой папа любил посвящать глуповатые стишки:

Не секрет:

в том греха вовсе нет, —

флиртовать с милой Грет, —

однажды утром вышла на балкон развесить белье. Пуля иорданского снайпера, как рассказывали, попала в ухо и вышла через глаз. Ципора Янай, Пири, как ее называли, застенчивая мамина подруга, жившая на улице Цфания, спустилась на секунду во двор, чтобы принести оттуда ведро с половой тряпкой, и была убита на месте прямым попаданием снаряда[92].

А у алжирки Мустаганами мне запомнилось описание матери главного героя, которая запросто могла бы быть и моей родственницей:

Она умела любить одним-единственным способом, как я узнал после, одинаковым для всех наших матерей – ее любовь к вам выражалась в еде. Ради вас она готовила ваши любимые блюда и гонялась за вами с угощением, сладостями и хлебными лепешками, которые тут же исчезали, не успевала Умм аз-Захра их приготовить. Она принадлежала к поколению женщин, всю свою жизнь посвятивших кухне, и поэтому каждый праздник или свадьба для них становились пиром любви, на котором эти женщины отдавали гостям в том числе и избыток собственной женственности, и свою нежность, и свой потаенный голод, для которого не находилось другого выражения, кроме как в еде[93].

Я вспоминаю растиражированную шутку про еврейские праздники. Дескать, у нас, евреев, все праздники – об одном: нас хотели уничтожить, но мы победили, а теперь все к столу! Что может быть дальше от войны и смерти, чем домашний праздник, когда любимые люди сидят все вместе за накрытым столом? Что может быть лучше, чем это маленькое счастье? Как сказал однажды Цветков, «пусть нам будет маленькое счастье, а другого и не бывает».

Вот и Наиля вкладывает в рецепты всю свою любовь, да что там любовь – веру. Христианка из «рожденных свыше», она чуть ли не каждый день постит в соцсетях домашние видео, в которых она поет по-арабски псалмы под аккомпанемент синтезатора. На кухне она тоже всегда поет, потому что приготовление пищи есть одно из проявлений апостольской радости, и это тихое пение способно на время заглушить страшные новости, о которых кричит нам телевизор из соседней комнаты.

Наиля говорит:

– После седьмого октября я постилась, как никогда до этого. Три дня не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Просто не могла. Даже воды не пила. И все время молилась. Поэтому я верю, что, хотя сейчас все очень плохо, скоро обязательно станет хорошо. Господь откликнется.

Слушая Наилю, я думаю о том, что пост – тоже общий знаменатель, недаром эта практика встроена чуть ли не во все основные религии. Что, если люди по всему миру станут одновременно поститься и молиться, как Наиля? Вдруг что-то и вправду изменится, случится какое-нибудь чудо и сломит неотвратимое зло на марше? Когда, как не сейчас? Ведь не случайно же в этом году Рамадан совпадает с Великим постом и постом Эстер. Да и Тиш'а бе-ав – не за горами.

Нью-Йорк, 2024–2025