Глава 4

*225 дней назад*

Я, кажется, даже не заметила, в какой момент всё начало киснуть. Наверное, потому что это не случилось резко. Не было того самого дня, когда можно было бы ткнуть пальцем в календарь и сказать: вот здесь всё пошло по швам.

Сначала просто начали вымываться привычные вещи. Миша перестал встречать меня у универа так, как раньше. Перестал закидывать сообщениями первым. Перестал замечать, что я вообще-то вылизывала квартиру к его приходу и по три часа торчала у плиты.

Раньше он мог тихо подойти со спины, пока я что-то жарила, обхватить за талию и, уткнувшись носом в шею, прошептать:

— Ты у меня невозможная.

От этого шепота у меня всегда подгибались колени. Я чувствовала себя нужной, единственной и самой любимой на свете. А потом эти объятия стали короче. Поцелуи — суше. Как будто из наших отношений по капле выкачивали воздух, а я всё пыталась дышать по привычке.

А потом это стало обыденностью. Привычным фоном, на который со временем перестаешь обращать внимание. И я, как сумасшедшая, выжимала из себя максимум, чтобы вернуть всё на круги своя. Казалось, если я приложу еще немного усилий, если приготовлю что-то повкуснее или промолчу там, где хотелось закричать, то всё исправится. Будто это я что-то делала не так. Будто во мне внезапно обнаружился какой-то дефект, который его оттолкнул. Может ему моя родинка не понравилась на спине? Или у меня появился целлюлит? Может с того момента, когда я нарезала колбасу для бутербродов чуть толще, все пошло нет так?

И самое паршивое заключалось в том, что иногда он возвращался. Внезапно снова становился «тем самым» Мишей из первых недель.

Он мог ввалиться ко мне среди ночи с моим любимым кофе. Мог прижать к себе так крепко, что трещали ребра, и выдохнуть:

— Скучал по тебе. С ума сходил.

Он гладил меня по волосам, целовал в висок и смотрел с такой нежностью, что все мои обиды и подозрения рассыпались в прах. Внутри всё мгновенно отпускало. Я таяла и думала: «Вот же он. Это мой Миша. Просто у него был сложный период, но теперь-то он точно вернулся».

А потом это снова исчезало. Будто кто-то щелкал выключателем, и в комнате становилось темно и холодно. Светло, темно, светло, темно, светло, темно… светло… темно… Да что же со мной не так…

Вместо моего Миши в дверях появлялся чужой человек. Резкий, отстраненный, колючий.

И я до изнеможения копалась в себе, пытаясь понять — за что? В чем я опять провинилась?

Помню один вечер. Я решила устроить ему праздник просто так. Два часа простояла у плиты, выготавливая его любимое жаркое. Накрыла стол, зажгла свечи, даже музыку какую-то фоном включила. Ждала его с работы, как верная собачонка, предвкушая, как он обрадуется.

Миша пришел, бросил ключи на тумбочку и, даже не переодевшись, сел за стол. Посмотрел на всё это великолепие так, будто я не ужин приготовила, а пыль на полках протерла. Ковырнул вилкой в тарелке, отправил кусок в рот и, глядя в телефон, бросил:

— Нормально.

Я замерла с натянутой улыбкой, которая тут же начала сползать. Я ведь ждала совсем другого. Хотя бы простого «вкусно». Хотя бы одного взгляда в мою сторону.

Но он продолжал листать ленту. Я не выдержала и спросила:

— Тебе не нравится?

Он даже не поднял глаз от экрана.

— Нравится.

— Ты даже не сказал ничего... — голос дрогнул, и это прозвучало жалко.

Миша медленно отложил вилку. Звук металла о тарелку показался мне оглушительным. Он поднял на меня взгляд — холодный, усталый, будто я была назойливой мухой, которая мешает ему ужинать.

— Вась, тебе обязательно нужно постоянное одобрение? — бросил он, и в его интонации сквозила такая неприкрытая скука, что я осеклась.

В ту же секунду меня накрыло жгучим стыдом. Горло перехватило. Казалось, я действительно занимаюсь чем-то постыдным: стою и вымаливаю похвалу, как собачонка — кость. Это было унизительно.

— Извини, — буркнула я и начала быстро собирать тарелки, лишь бы он не видел, как у меня дрожат руки.

Потом пошли сравнения. Сначала вскользь, как бы между прочим.

— Видел сегодня девчонку в зале, — бросал он, не отрываясь от приставки или телефона. — Вот там орех, конечно… И затыкался.

Я, как дура, велась на эту наживку:

— И? Что дальше?

Я пыталась понять, что именно ему понравилось. Ее попа была шире, меньше, уже, больше, верхний полюс больше? Я взглянула на свои «ушки». Это был намек, чтобы я пошла в зал? Он просто пожимал плечами, даже не глядя в мою сторону:

— Да ничего. Просто, к слову, пришлось.

Но этого «ничего» было более чем достаточно, чтобы я полночи разглядывала себя в зеркале. Или вот это его коронное:

— Тебе бы подсушиться капельку, Вась.

— Что?

— Ну, просто. Была бы вообще идеальной.

Это чертово «идеально» впивалось в меня глубже любого оскорбления. Потому что в тот момент я кожей чувствовала: прямо сейчас я для него какая-то бракованная, недотянувшая и недостаточная.

Я начала панически выискивать в себе изъяны, которые он так «заботливо» подсвечивал. В каждом его слове сквозило: «Я люблю тебя, но...» И это «но» с каждым днем становилось всё жирнее, вытесняя саму любовь.

Однажды он поставил меня перед зеркалом. Это было вечером, мы собирались куда-то. Он сидел на кровати и вдруг бросил:

— Подойди.

Я подошла, думая, что он хочет обнять или просто коснуться. Миша встал, присел передо мной и положил ладони мне на бедра. Я даже улыбнулась, ожидая какой-нибудь нежности, но он смотрел иначе. Оценивающе, как смотрят на машину перед покупкой.

— Ноги вместе поставь, — скомандовал он.

Я послушно сдвинула стопы, всё еще не понимая, в чем дело. Он медленно провел взглядом сверху вниз и едва заметно нахмурился.

— Видишь?

— Что именно, Миш?

Он ткнул пальцем во внутреннюю сторону моего бедра, чуть выше колена.

— Вот здесь. Можно бы убрать.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё начинает каменеть от унижения.

— В смысле?

— Ну, если скинешь пару килограммов, будет лучше. Сама посмотри — так линия станет чище.

Я смотрела в зеркало, и впервые в жизни мне захотелось от него отвернуться. Он стоял рядом, такой заботливый, такой внимательный, а я чувствовала себя куском мяса, который только что забраковали в мясном отделе.

«Лучше». Не красивее. Не желаннее. Просто — лучше. Будто я была каким-то сырым черновиком, который нужно бесконечно править.

Я нервно хохотнула, пытаясь превратить всё в шутку.

— Ты сейчас серьезно, Миш?

Он просто пожал плечами, не убирая рук с моих бедер.

— Я же для тебя стараюсь, Вась. Хочу, чтобы ты была лучшей версией себя.

И это его «для тебя» прозвучало так логично, так правильно, что я почти поверила. Я начала смотреть на себя иначе. В зеркале я видела уже не молодую девчонку, а набор зон, над которыми нужно работать. Живот, ноги, лицо — всё стало требовать исправлений.

Миша не просто критиковал, он поселил внутри меня чужого, враждебного цензора, который не затыкался ни на минуту.

Я начала замечать в себе всё. Живот, бедра, руки. Стала дотошно проверять, как сидит одежда и не торчит ли что-то лишнее, когда я поворачиваюсь боком. Я постоянно сравнивала себя с другими — и почти всегда проигрывала.

Особенно «помогал» в этом Миша. Он мог часами листать ленту соцсетей прямо при мне, демонстративно задерживаясь на фотографиях определенных девушек.

— Вот у неё, конечно, кожа — огонь. Как персик, — бросал он как бы невзначай.

Или, прищурившись, выдавал:

— Вот такой цвет волос тебе бы подошел больше.

А потом добивал:

— Тебе бы просто чуть больше дисциплины, Вась. И в зале, и в еде, - это было сказано очень нежным голосом. Впрочем, как и всё остальное.

Слово за словом. День за днем. Он вбивал эти клинья в мою уверенность, пока от неё не остались одни щепки.

Я начала меняться. Сначала по чуть-чуть, а потом всё сорвалось в пике. Я стала меньше есть, высчитывая каждый кусок, и приучила себя втягивать живот даже дома, когда рядом никого не было. Постоянно поправляла одежду, сутулилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Рядом с ним я просто начала себя стыдиться.

Миша будто кожей чувствовал мою слабость и податливость. И вместо поддержки становился только холоднее, монументальнее в своей правоте.

Пошли бесконечные разговоры про «старание». Словно любви самой по себе уже было мало. Будто это не чувства, а зачетка, в которую мне всё время нужно было выклянчивать оценки. С каждым днем я заслуживала его внимание всё более высокой ценой.

Однажды он просто отставил тарелку и посмотрел на меня с нескрываемым разочарованием:

— Ты недостаточно стараешься, Васька. Для отношений. Для себя.

Эта фраза стала приговором. Я расшибалась в лепешку, вылизывала его квартиру, следила за каждым своим вздохом, а ему всё равно было «недостаточно».

Я тогда даже не сразу сообразила, о чем он.

— В смысле? — переспросила я, застыв с полотенцем в руках.

— В отношениях, Вась. Вообще.

— Но я стараюсь, Миш. Я всё делаю…

Он усмехнулся — так снисходительно, будто объяснял прописную истину ребенку.

— Нет. Ты только думаешь, что стараешься. На самом деле ты просто плывешь по течению.

И вот это было хуже всего. Эти слова работали как медленный яд. Я начинала всерьез сомневаться в собственной адекватности. А вдруг он прав? Вдруг я действительно ленюсь? Вдруг я недостаточно вкладываюсь, а он, бедный, тянет всё на себе?

Потом в его лексиконе появилось модное слово «ресурсы». Он постоянно рассуждал о том, кто и сколько тратит сил, времени и денег. Я к тому моменту почти перебралась к нему насовсем — просто потому, что дома дышать было нечем. Мама, Саша, вечные претензии… квартира Миши казалась мне единственным спасением, островом тишины.

Я не понимала, что этот остров медленно превращается в клетку, а за вход мне придется платить всем, что у меня есть.

И однажды, когда я жила у него четвертый день кряду, он бросил между делом:

— Что-то ты зачастила.

Я улыбнулась, приняв это за очередную попытку подколоть:

— Что, мешаю тебе?

Миша усмехнулся, но в глазах не было ни грамма веселья.

— Нет. Просто забавно наблюдать.

— Что именно?

— Как много я тебе даю, — он лениво обвел комнату рукой. — Пространство. Еду. Свое время.

Он смотрел на меня в упор. Слишком спокойно. Так смотрят на счет в ресторане, проверяя, не обсчитали ли их. Внутри у меня всё сжалось от этого взгляда.

— И что из этого? — голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.

— Ничего.

Наступила тишина. Холодная и вязкая.

— Просто иногда кажется, что у нас какой-то кривой баланс, — добавил он, возвращаясь к своему телефону.

Я тогда вообще не врубилась, о чем он.

— Какой еще баланс, Миш?

Он посмотрел на меня так, будто я была безнадежно тупой и не понимала очевидных вещей.

— Баланс ресурсов, Вась. Я вкладываюсь в нас слишком сильно. Один. А ты?

— А что я?

— Вот именно.

После этого разговора я несколько дней ходила как прибитая. Постоянно что-то прикидывала, считала в уме. Что я ему даю? Любовь? Заботу? Время? Да я его обожаю! Разве этого мало? Но рядом с ним мне начало казаться, что всего этого — недостаточно. Что на мне висит огромный долг, который я никогда не закрою.

Он полюбил эту фразу: «Я тебе очень много даю». Она всплывала везде — когда он покупал продукты, когда вез меня домой, когда просто разрешал остаться на ночь. Каждый раз это звучало как напоминание, что я здесь на птичьих правах.

Я начала судорожно искать, чем бы отплатить. Еще чище выдраивала полы, еще дольше делала ему массаж, старалась быть тише, удобнее, незаметнее. Я превращалась в обслуживающий персонал, который боится, что его уволят за плохой «баланс ресурсов».

Как счет, который однажды обязательно предъявят к оплате.

Иногда он снова вспоминал бывшую, но теперь это звучало иначе. В голосе больше не было боли — только холодное предупреждение.

— Она тоже сначала была хорошей, — бросал он, глядя куда-то мимо меня.

— И что?

— А потом села на шею. Решила, что так и должно быть.

Миша поворачивался и смотрел на меня. Долго, не мигая, словно выискивал во мне первые признаки этой «болезни». Смысл был понятен и без слов: «Только попробуй сделать так же. Только попробуй расслабиться и просто принимать мою заботу».

Я съеживалась под этим взглядом. Мне хотелось закричать, что я не такая, что я никогда не сяду ему на шею, что я буду самой удобной и полезной. Я сама не заметила, как начала бояться просить его о чем-то. Бояться, что любая моя просьба — о шоколадке, о помощи в универе, о простом внимании — будет подшита к этому невидимому делу о моем «потребительстве».

И я старалась еще сильнее. Чтобы не стать «той самой». Чтобы наконец заслужить право на спокойствие. Но планка всегда двигалась дальше — как горизонт, к которому бесполезно бежать.

Если я молчала, он цедил: «Ты какая-то холодная, тебе на всё плевать». Стоило заговорить о чувствах — «Опять ты на меня давишь». Плакала? «Ты слишком эмоциональная, это невыносимо». Пыталась злиться и защищаться — «Боже, Вась, с тобой так тяжело».

Когда я пыталась объяснить, что мне больно, Миша просто устало вздыхал, закатывая глаза:

— Ты опять всё преувеличиваешь. Делаешь из мухи слона.

И я оставалась одна в этой звенящей тишине. Сидела и думала: а может, и правда? Может, я действительно всё раздуваю, а он — человек, который терпит мою истеричность?

Я ведь с ним соглашалась. Да, я могла вспылить. Могла обидеться на ровном месте. Я была живой! Но я ведь всегда была такой. Почему раньше он называл это «обаятельной спонтанностью», а теперь — «неадекватностью»? Куда делся тот парень, который обожал мой «смешно морщащийся нос»?

Почему раньше он называл это живостью, а теперь — проблемой?

Мне некому было об этом рассказать. Да и что я могла сказать? Что мой парень иногда смотрит на меня так, будто я — досадная помеха? Что он вздыхает, когда я прошу внимания? Это казалось слишком мелким, да и слишком банальным, чтобы жаловаться. Такие жалобы я уже слышала от своих подруг. Я и сама не понимала, что происходит, только кожей чувствовала: что-то ломается.

Но я всё еще ждала. Ждала того первого Мишу. Того, который торчал около универа под палящим солнцем. Того, который привозил кофе и шептал, что со мной ему наконец-то спокойно. Я верила, что тот Миша — настоящий, а этот холодный чужак — просто временная тень, наведенная усталостью или проблемами на работе.

И он возвращался. На день, на вечер, иногда всего на пару часов. В такие моменты он снова становился прежним, и я вцеплялась в эти крохи нежности, как в единственное доказательство того, что всё еще можно спасти.

Это были мои первые серьезные отношения. У меня не было чертежа, по которому можно было проверить — норма это или нет. Может, все пары проходят через такое? Может, любовь и должна быть такой — через боль и терпение?

В голове постоянно крутился один и тот же вопрос, как заевшая пластинка: а вдруг проблема правда во мне? Вдруг я действительно слишком «много», слишком громко, слишком эмоционально?