АЗРАЭЛЬ

Они спорят так, как всегда спорят живые: принимая срочность за стратегию, а громкость за продвижение.

Я наблюдаю с потолка. Отчасти я и есть потолок. Холод, живущий в стенах, и тьма, собирающаяся между стропилами, и медленная, терпеливая гниль, которая переваривает этот дом с тех пор, как ещё никто из них не родился. Я растекаюсь здесь тонким слоем, берегу то, во что мне обошлась освящённая земля у церкви, позволяя своей форме раствориться во что-то менее требовательное, чем тело, пока моя свита сжигает планы, как растопку.

— Огонь, — говорит Джеймс. Он сидит на кухонной стойке, обёрнутые тенями пальцы выбивают по бедру ритм, не похожий ни на какую музыку, которую я могу услышать. — Мы спалим это грёбаное место. Выкурим его, как крысу. Он выбежит через парадные двери, выкашливая лёгкие, а мы будем ждать.

— Поджечь каменную церковь посреди жилого квартала? — говорит Эдди из-за стола, где он нарисовал грубый план Собора Богоматери Скорбящей на листе бумаги. — Ты хочешь устроить поджог на виду у тридцати домов, в двух кварталах от пожарной станции, и надеяться, что никто не вызовет их раньше, чем Винсент доберётся до выхода?

Джеймс закатывает глаза.

— Я не говорил, что это элегантно… разве что сначала перекрыть водопроводную магистраль.

Эдди смотрит на него.

— Это твоё решение? Наращивать число преступлений? Мы не сможем заняться Винсентом, если будем стоять посреди церковной парковки с канистрой бензина, когда приедут пожарные.

— Два преступления в день — и врачи не нужны25,Разум, — говорит Джеймс, смеясь. — Ты ведь понимаешь, что убийство Винсента само по себе преступление, айе?

Сера молчит. Она сидит на полу между ними, спиной к холодильнику, подтянув колени и обхватив руками голени. Поза женщины, которая пытается стать маленькой, хотя в Сере нет ничего маленького. Холодный огонь в её крови пульсирует так глубоко, что я чувствую его запах даже с потолка, как угли печи, ждущей топлива.

Она не сказала ни слова с тех пор, как мы вернулись. Освящённая земля забрала у неё что-то не физическое.

Она не побеждена, потому что Сера не знает такого слова. Но она перенастраивается, и тишина, в которую она завернулась, — это тишина клинка, который затачивают, который ищет своё остриё.

— А что насчёт священника? — Эдди постукивает умирающей ручкой по бумаге перед собой. — Отец Нолан. У него есть власть над зданием. Мы могли бы подойти к нему снаружи. Объяснить, что Винсент опасен. Заставить его отозвать убежище.

— И что сказать? — Джеймс спрыгивает со стойки и начинает ходить взад-вперёд. — Здравствуйте, Отец, мы одержимая тенями свита убийц, и мы бы хотели, чтобы вы выгнали шерифа из своей церкви, чтобы мы могли его выпотрошить?

— Я мог бы сказать ему, что Винсента разыскивают для допроса, и это правда, — Эдди проводит обеими руками по лицу.

Тени под его кожей идут рябью от этого движения, тонкие тёмные течения следуют за путём его пальцев.

Он вымотан. Наш договор поддерживает его тело, ноРазум всё ещё достаточно человек, чтобы чувствовать тяжесть ночи, которая началась со смерти и с тех пор не перестала накаляться.

— Или мы можем дождаться, пока Винсент выйдет, — говорит он, но в словах нет убеждённости. — В конце концов ему придётся выйти. Он не может сидеть в этой церкви вечно.

— Он может сидеть достаточно долго, чтобы сделать звонки, — говорит Сера. — Организовать транспорт. Связаться с теми, кто должен ему услуги, потому что он из тех мужчин, которых другие мужчины защищают.

Голос у неё ровный, но холодный огонь взмывает.

— Винсенту не нужна вечность. Ему нужны часы, может, меньше. Потом он будет в самолёте, или в машине, или похоронен под какой-нибудь новой личностью, которую обеспечит ему его сеть, и исчезнет так, как всегда исчезают такие мужчины, как он, — в системе, которая их создала.

На кухне становится тихо.

Она права. Власть изолирует. Системы, созданные для защиты, вместо этого становятся укреплениями для тех самых хищников, которых должны были сдерживать. Винсент Хэрроу не уникален. Он типаж, а этот тип выживает, потому что мир построен так, чтобы позволять ему выживать.

Эдди вздыхает.

— А если он всё-таки уйдёт, он может просто отправиться куда-нибудь ещё, куда мы не сможем попасть.

— Значит, огонь отпадает. Священник отпадает. Ожидание отпадает, — Джеймс пожимает плечами, продолжая ходить взад-вперёд. — Что остаётся? Мы не можем коснуться земли. Не можем переступить порог. Даже подойти достаточно близко, чтобы увидеть ублюдка, не можем, потому что наша кровь пытается выползти из кожи.

— Яд, — говорит Эдди, и это мгновенно привлекает всеобщее внимание, не из-за самой идеи, а из-за того, кто её озвучил. — Еда, водоснабжение, что-то, что он употребит без подозрений, хотя, очевидно, есть риск, что это первым достанется кому-то другому.

Джеймс ухмыляется.

— Теперь ты поёшь с тёмным хором, но как мы это доставим? Мы не можем подойти к церковной двери и оставить отравленную запеканку.

— Третья сторона. Кто-то, не связанный с нами. Кто-то, кому священник откроет дверь.

— Кто? У нас нет союзников в этом городе, а все задают слишком много вопросов.

Они ходят по кругу. Каждая идея рушится под тяжестью одной и той же основной проблемы: освящённая земля — это ров, а мы — существа, которых этот ров построен отталкивать. Любой подход, требующий физической близости, проваливается. Любой подход, завязанный на сторонних людях, вводит переменные, которые мы не можем контролировать. Любой подход, требующий терпения, рискует тем, что окно закроется раньше, чем мы успеем действовать.

Я слушаю всё это с потолка.

Я молчал, потому что думал о сознании. О комнатах, которые существуют между бодрствованием и сном, между плотью и памятью, между миром, где живые обитают, и миром, который обитает в них, когда их глаза закрываются.

Я знаю эти комнаты. Я проложил через них коридоры и навещал там Серу, Джеймса и Эдди. Сначала Серу, в снах, где я узнал форму её ярости и вкус её имени. Потом Джеймса, в лихорадочной тьме его почти-смерти, где я предложил договор, а он принял его с безрассудной верой мужчины, который никогда не боялся не того. Потом Эдди, в сером пространстве между его последним ударом сердца и первым новым, где я нашёл разум настолько упорядоченный, что даже смерть не смогла привести его в беспорядок.

Пространство снов — моё. Всегда было моим.

Церковь существует в физическом мире. На материальном плане. Во владениях плоти и крови и всего, что движется через плоть и кровь.

Пространство снов — не физический мир.

У него нет географии, которую можно освятить. Нет земли, которую можно благословить. Нет порога, который можно защитить солью, писанием или накопленной верой умирающей паствы. Оно существует в разуме, а у разума нет церкви. У разума нет убежища.

В пространстве снов нет стен, которые способна возвести вера.

— Сны, — рычу я.

Слово падает с потолка и расходится дрожью, и кухня погружается в тишину. Три лица поворачиваются вверх: Сера — измученная и острая, Джеймс — с горящими угольками в глазах и голодный, Эдди — серый и расчётливый.

Эдди говорит первым, потому чтоРазум обрабатывает быстрее всех.

— Ты хочешь сказать, что можешь поместить нас внутрь сна Винсента, пока он спит в церкви, на освящённой земле, которая не сможет нас коснуться, потому что физически нас там не будет.

— Сера, — говорю я.

Потому что это должна быть она. Она единственная, кто с лёгкостью прошёл через моё владение её разумом. Она не боялась ходить по потолку во снах, она приняла это. Взяла контроль.

— И что она сможет сделать во сне? — спрашивает Эдди.

Глаза Серы широко раскрыты, холодный огонь в них больше не приглушён, он поднимается, питаясь возможностью, которую я положил перед ней.

— Я смогу добраться до него, — уверенно говорит она. — Смогу говорить с ним. Смогу заставить его увидеть то, что захочу, и почувствовать то, что захочу.

— Сможешь убить его? — спрашивает Джеймс.

Она смотрит на меня, и мне не нужно произносить ни слова, чтобы она знала ответ.

— Нет, — говорит она. — Сон — не клетка. Это коридор, а сновидец всегда может найти выход, если будет бороться достаточно сильно.

— Выход, который ведёт к пробуждению и к тому, что он с криком выбежит за дверь прямо в наши ожидающие руки? — Джеймс ухмыляется, как сам Дьявол.

Сера отвечает ему хитрой улыбкой.

— Значит, ты будешь одна, но во сне, — говорит Эдди. — Во сне тебе не смогут причинить вред.

Сера встаёт. Движение плавное, осознанное, Королева поднимается со своего линолеумного трона. Холодный огонь пылает за её глазами, и тени под кожей вздымаются к поверхности, обвиваясь вокруг её запястий, горла, пальцев, словно тёмные украшения, пульсирующие намерением.

— Я сделаю это, — говорит она.

Ухмылка Джеймса становится дикой, сплошные зубы и угольное сияние, зверь узнаёт запах охоты, которая вот-вот начнётся.

— Вот моя Молитва.

К серому лицу Эдди снова возвращается цвет, предназначение детектива восстановлено теперь, когда есть план.

— Мне нужно уснуть, чтобы это сработало. А я… — она указывает на себя, на жёсткую линию плеч, напряжение в челюсти, адреналин, который хлестал по её организму напрямую с тех пор, как освящённая земля отбросила её назад. — Я не устала. Я — противоположность усталости. Я так взвинчена, что могла бы пробежать сквозь стену.

— Я могу придумать пару способов утомить тебя, Молитва, — склоняет голову Джеймс, дикое сияние загорается на его лице.

— Я всегда ищу повод потрахаться, — Эдди опускает обе руки ниже края стола и ёрзает на стуле, его голубые глаза темнеют от желания.

Кровь Серы меняется, пробуждаясь чем-то, что помнит, каково это — быть удержанной тремя разными видами тьмы одновременно, быть наполненной, присвоенной и почитаемой, пока тело не сдаёт то, что разум отказывается отпустить.

Контроль.

Ей нужно отпустить его. Достаточно надолго, чтобы сон нашёл её.

А мы очень, очень хорошо умеем заставлять её отпускать.

— Ладно, — говорит она. — Я пожертвую собой ради команды. Если следующий шаг к уничтожению моего врага — позволить моей свите выебать меня до отключки, так тому и быть.

Джеймс уже движется к ней. Эдди отодвигается от стола. А я спускаюсь с потолка, позволяя своей форме уплотниться, позволяя уголькам разгореться ярче, позволяя холоду литься с меня волнами, от которых воздух кристаллизуется, тени углубляются, а сам дом наклоняется ближе, жадный, голодный, готовый.

Свита сходится.

Охота начинается с капитуляции.