СЕРА

Входная дверь открывается, и тени врываются внутрь вместе с порывом холода, который бьёт как физическая сила, покрывает инеем заколоченные окна и заставляет половицы скрипнуть в приветствии.

Папочка вернулся.

Мы с Джеймсом мгновенно вскакиваем на ноги. Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Эдди переступает порог, с рубашкой, пропитанной кровью, с бледным лицом, но с глазами такими же острыми, как всегда, живой, целый издесь.

Теперь он привязан, часть нас, пересозданный.

Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Холодный огонь в моих венах, который кричал с того момента, как я услышала выстрелы, наконец затихает, сменяясь другим жаром. Я чувствую его через новую связь, ровное присутствие рядом с диким пульсом Джеймса и бездонным холодом Папочки. Три сердцебиения. Три нити. Замкнутая цепь.

— Эдди, — выдыхаю я, и слово ломается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками его шею, зарываясь лицом в грудь.

Кровь на его рубашке всё ещё влажная, ещё пахнет железом, но под ней я чувствую его запах, тот же аромат кожи и кофе, теперь с чем-то более холодным, тёмным, как воздух после бури.

Его руки обнимают меня, сильные и твёрдые, одна ладонь ложится мне на затылок, словно я хрупкая, словно это в меня только что стреляли.

— Ты в порядке, — шепчу, отстраняясь, чтобы всмотреться в его лицо, обхватывая ладонями его челюсть. Большими пальцами я провожу по линии его скул, проверяя тепло, жизнь, на случай, если то, что я вижу, нереально. — Ты, блядь, в порядке.

Он кивает, голубые глаза впиваются в мои с той детективной напряжённостью, теперь отточенной чем-то более тёмным, более глубоким. Тени осели в нём, не просто вокруг него. Я вижу это по тому, как свет не совсем достаёт до глубины его радужек, по новой неподвижности в его осанке. Он всегда был сдержанным, но это другое. Это темнее.

— Я в порядке, — голос хриплый, но уверенный.

Джеймс хлопает Эдди ладонью по плечу, и тени между ними смешиваются: тени Джеймса дикие и щёлкающие, тени Эдди спокойные и сдержанные.

— Выглядишь хреново, но дышишь. Уже достаточно.

Папочка полностью материализуется, не щупальцами и не шёпотом, а человекообразной пустотой в центре гостиной, высокий, широкий, с угольными глазами, горящими в лице, вырезанном из ночи.

Воздух вокруг него гудит силой, завершённостью трёх заключённых договоров и трёх присвоенных душ. Он выбрал нас, а мы в ответ выбрали его. С ним здесь, таким, дом ощущается иначе, не просто присутствующим, а закреплённым за нами троими. Заколоченные окна больше не просто фанера и шурупы, это стены крепости.

Динамика в комнате меняется, как надвигающийся грозовой фронт. Теперь мы свита, полностью сформированная. Я — центр, Королева с короной из костей, отражённой в каждой тени, притягивающая их всех на орбиту.

Джеймс — Кулак: грубая сила, действующая мышца, его тени потрескивают дикой энергией. Эдди — Разум: заострённый, точный, инструмент, отточенный для стратегии и справедливости, извращённой тьмой. А Папочка — самаТьма, огромная, голодная сердцевина, которая связывает нас, полностью присутствующая, полностью наша.

Моё облегчение скручивается во что-то более горячее, голодное. Воздух густеет от этого, огонь вспыхивает во всех нас разом. Это замкнутая петля, каждый подпитывает остальных, а я в центре всего.

Глаза Эдди темнеют, когда он смотрит на меня, новая привязь гудит между нами. Угольки Джеймса вспыхивают, его ухмылка становится порочной. Форма Папочки пульсирует, тени тянутся ко мне, чтобы скользнуть между ног, — холодная ласка, от которой я задыхаюсь.

Эдди наклоняется и целует меня, жёстко и собственнически, его язык вторгается мне в рот, а руки задирают мою рубашку, открывая меня холоду. Я стону ему в губы, вкус его крови всё ещё едва ощущается на его губах от ран, которых больше нет. Его пальцы впиваются мне в бёдра, притягивая к нему, и я чувствую его член, уже твёрдый сквозь брюки.

Эта срочность — не просто похоть, это подтверждение. Он жив. Мы все здесь. Свита полна, и вот как мы это празднуем.

Джеймс оказывается позади меня через секунду, его член прижимается к моей заднице, пока он стягивает с меня штаны, пальцы грубы, когда он разводит мои бёдра.

— Нашей Королеве нужно наполниться, — рычит он, шотландский акцент густеет от похоти.

Его тени обвиваются вокруг моей талии, удерживая меня на месте между ними. Эдди спереди, Джеймс сзади, папочка смотрит своими горящими угольными глазами.

Теневой член Папочки проявляется — длинный, толстый, между каждой чешуйкой текут реки магмы, а сам он покрыт каплями той полуночной жидкости, что блестит, как жидкая ночь. От одного вида меня накрывает новая волна жара, заставляя мою киску пульсировать и течь от желания.

Эдди опускает меня на диван, широко разводит мне ноги, его взгляд прикован к моему, пока он высвобождает член и медленно, размеренно проводит по нему рукой.

Джеймс и Папочка устраиваются рядом, и Джеймс освобождает свой член из брюк, лениво двигая рукой, тени обвиваются вокруг ствола, словно вены. Форма Папочки растворяется по краям, но его угольные глаза остаются прикованы к нам, теневая рука ласкает его длину медленным, гипнотическим ритмом.

Эдди резко входит в меня, заполняя мою пизду одним жестоким толчком, и от этого растяжения я выгибаюсь и вскрикиваю. Он безжалостен, вбивается глубоко, его руки прижимают мои запястья над головой. Каждый толчок — заявление прав, напоминание, что он здесь, что он жив, что онмой.

— Я твой, — бормочет он, словно может читать мои мысли, и его голос окрашен той новой тьмой, что ложится на каждое слово.

Его толчки бьют в ту точку, от которой перед глазами вспыхивают звёзды. Я быстро кончаю, заливая его член и диван. Моё тело дрожит, когда он выходит и дрочит, доводя себя до конца, сперма горячими густыми струями выплёскивается мне на живот. Только теперь его сперма выглядит как Папочкина, — чёрная, как ночь. Как и моя, сочащаяся между ног.

Запах секса, крови и нас наполняет воздух, — дурманящая смесь, от которой у меня кружится голова.

Следующим идёт Джеймс, переворачивая меня на четвереньки, словно я его игрушка. Он не ждёт, врывается в мою истекающую киску сзади, его тени обвиваются вокруг моего горла, как ошейник, сжимая ровно настолько, чтобы перед глазами пошли пятна. Двойное ощущение — его член, вбивающийся в меня, и тени, сжимающиеся сильнее, — отправляет меня по спирали вниз.

— Мы здесь ради тебя, Молитва, — он хрипит, трахая меня дикими ударами бёдер, его яйца шлёпают по моему клитору. — Смотри, как мы поклоняемся тебе.

Я смотрю. Эдди ласкает свой излившийся член, снова доводя его до твёрдости, глаза не отрываются от моих. Чешуйчатый теневой член Папочки пульсирует в его хватке, полуночная жидкость капает вниз. Джеймс тянется вперёд и жёстко трёт мой клитор, и я снова разлетаюсь на части, сжимая его вбивающийся член, а влажные звуки звучат почти непристойно.

Он выходит в последнюю секунду, кончая мне на задницу, размазывая сперму пальцами, словно помечает территорию. От этой собственнической жестокости моя пизда сжимается вокруг пустоты, голодная до большего.

Его сперма тоже чёрная. Моя свита монстров и я — одна лишь тьма внутри и снаружи.

Папочка приближается бесшумно, его форма уплотняется, когда он без усилий поднимает меня с дивана, насаживая на свой холодный теневой член. Я обвиваю ногами место, где должна быть его талия, и держусь. Это как быть трахнутой самой ночью, пока он наполняет меня этим ледяным жжением, которое разливается по моему нутру. Моё тело принимает его, сжимаясь вокруг знакомого ощущения.

Когда он вбивается, его тени вздымаются внутри меня, дразня каждый нерв. Остальные смотрят, теперь дроча быстрее. Рука Эдди скользкая от его собственной чёрной спермы, а тени Джеймса усиливают его движения, обвиваясь вокруг кулака и члена тёмной пульсирующей перчаткой.

Угольные глаза Папочки впиваются в мои, пока он подводит меня к краю, и я кончаю, сильно сжимаясь вокруг него, мои соки смешиваются с его полуночной сущностью.

Но этого недостаточно. Свита требует большего. Я требую большего. Холодный огонь теперь ревёт, — печь, которую можно накормить только ими всеми сразу.

Они сходятся на мне, плотские и дикие. Эдди ложится на пол, притягивая меня на свой член, снова заполняя мою пизду. Джеймс опускается на колени сзади, его член прижимается к моей заднице, смазанный тенью и спермой. Он медленно входит, двойное проникновение растягивает меня до крика. Восхитительная боль скручивается в мазохистское блаженство, пока они трахают меня в унисон. Их члены трутся друг о друга через тонкую стенку внутри меня, трение нарастает до безумия.

Папочка присоединяется, его теневая форма растворяется, освобождая место, его член проявляется рядом с членом Эдди в моей киске. Это невозможно, но тьма делает это возможным, тройное проникновение, от которого я вою, набитая до предела разума, каждый толчок — симфония жара, холода и огня.

Я настолько полна, что не могу дышать, не могу думать, могу только чувствовать: ровный ритм Эдди, дикие удары Джеймса, холодные, глубокие толчки Папочки. Звуки, которые издают наши тела, зажигают меня изнутри.

Джеймс шлёпает меня по заднице. Эдди сжимает мои соски. Тени Папочки хлещут мои бёдра, как щупальца ночи.

Затем Джеймс тянется ко мне спереди, в руке у него нож. Он проводит линии по моим плечам, неглубокие порезы, которые наполняются кровью. Он слизывает её, а затем прижимает кончик лезвия к моему клитору, и эта угроза заставляет меня сжиматься вокруг их членов ещё сильнее. Острый край у самого чувствительного места — опасность, которая сталкивает меня за грань.

Они трахают меня втроём до последнего, ошеломляющего оргазма. Он ударяет, как взрыв, который начинается глубоко в моём нутре и рвётся наружу, выдирая из моего горла рваный крик. Моё тело выгибается, спина дугой, пока каждая мышца сначала каменеет, а потом отпускает в яростном, неконтролируемом потоке. Я чувствую, как это нарастает, давление настолько сильное, что кажется, будто мои внутренности превращаются в жидкость, будто моя киска — плотина, готовая прорваться.

И потом она прорывается. Пока я всё ещё еду на своём оргазме, из меня вырывается горячий, хлещущий поток, заливая двигающиеся во мне члены Эдди и Папочки, окатывая член Джеймса там, где он погружён в мою задницу, скользкая, обильная волна выплёскивается по их длинам и собирается под Эдди. Сила этого потрясает меня, пока струя пульсирует в такт сокращениям, доящим их члены внутри меня.

Джеймс стонет, его бёдра сбиваются, когда он чувствует горячую волну вокруг себя. Дыхание Эдди сбивается, его ритм ломается. А теневой член Папочки будто пьёт это, холодная тьма гудит от одобрения.

Они двигаются в ритме, который не является ритмом. Это хаос. Это одержимость. Это три разных вида голода, встретившиеся в руинах моего тела. Их тени повсюду, скользят по моей коже, обвиваются вокруг бёдер, проникают в меня вместе с их членами, холодные, тёмные и живые.

Последние содрогания заставляют меня дёргаться, пока последние струи вытекают наружу, окончательная капитуляция перед тёмным, голодным существом, которым мы стали. Рот Джеймса прижимается к моему затылку, зубы скользят по коже. Пальцы Эдди путаются в моих волосах, его глаза прикованы к моим, он смотрит, как я всё ещё осёдлываю этот невероятный кайф. Папочка рычит изнутри нас всех, и эта вибрация растягивает мой оргазм ещё дольше.

Когда они кончают, это происходит одновременно. Общий пульс по связи, которая привязывает нас всех к тьме.

Они наполняют меня своей спермой, горячей и холодной одновременно, противоречием, которого не должно существовать, но оно существует, потому что мы свита невозможностей. Она переливается через край, стекает по моим бёдрам чёрными ручейками, но тени ловят её, пьют, тянут и проталкивают обратно внутрь меня, словно решив не потратить впустую ни единой капли этого доказательства, что мы принадлежим друг другу.

После этого моя свита не выходит из меня. Они остаются погружёнными, а тени продолжают двигаться, медленно и собственнически, и я так полна ими, что не могу понять, где заканчиваюсь я и начинаются они.

Мы валимся в кучу, свита полна, связана плотью и тьмой, садистское удовлетворение мурлычет по каждой привязи.

Долгое мгновение слышно только наше рваное дыхание. Воздух густой от запаха секса, крови и чего-то ещё… словно запах оседающей силы. Я раскинулась на них, рука Эдди обвивает мою талию, ладонь Джеймса лежит на моём бедре, тени Папочки свернулись вокруг моей промокшей киски. Мы — клубок конечностей и тьмы, измотанные и насытившиеся.

— Ну, — говорит Джеймс хриплым голосом. — Вот уж способ встретить мужчину с того света.

Эдди издаёт низкий смешок, вибрация рокочет в его груди, на которой лежит моя голова.

— Меня встречали и хуже.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете, с тенями, играющими на его красивом лице, он выглядит иначе. Не просто исцелённым, а чем-то бо̀льшим. Линии у его глаз те же, но в нём появилась новая неподвижность, глубина, которой раньше не было. Я чувствую это через связь — контролируемый хаос, праведную ярость, ту часть его, которая хотела сжечь мир дотла ради меня и теперь получила средства это сделать.

Угольные глаза Папочки мягко светятся, пока он стоит на страже над нами. Его форма теперь менее чёткая, скорее намёк, чем плоть, но его присутствие — постоянный гул на заднем плане, фундамент, на котором строится всё остальное.

— Связаны, — говорит он тем глубоким, потусторонним голосом.

Я тоже это чувствую, последнюю печать на договоре. Они трое во мне. Они часть меня. Я принадлежу им, а они принадлежат мне.

— Да, теперь мы полны, — мой голос охрип от криков сквозь множество оргазмов. — Свита. Все мы.

— Айе, — говорит Джеймс, его пальцы лениво выводят узоры на моей коже. — И что теперь делает свита, Ваше Величество?

Я медленно сажусь, выпутываясь из этой кучи. Чёрная сперма стекает по моим бёдрам.

Смотрю на каждого из них по очереди. Теперь мы оружие, полностью собранное. И есть цель, которую нужно уничтожить.

— Теперь, — говорю я, и мой голос опускается во что-то холодное и ровное, голос Королевы, голос женщины с короной из костей. — Теперь мы охотимся на Винсента.