ЭДДИ

Руль скользкий от моей собственной крови, и я держу его обеими руками.

Обеими.

Левая теперь работает. Несколько минут назад она была мёртвым грузом, приделанным к плечу, которое превратилось в бесполезное месиво, а теперь я сжимаю руль на десяти и двух, включаю поворотники, проверяю зеркала, еду с разрешённой скоростью по улицам, которые не знают, что мужчина только что умер и вернулся на парковке на Бирч-стрит.

Пакеты из «Burger King» всё ещё лежат на пассажирском сиденье, и я уверен, что бургеры с картошкой внутри уже остыли. Как и я.

Холод похож на низкий, ровный гул под кожей. Это он. Азраэль. Вплетённый в мои вены и кости.

Ещё он снаружи моей машины. Я чувствую его в тенях, которые скользят рядом, под шасси, собираются в слепых зонах зеркала заднего вида. Следует за мной домой, к Сере, так, как течение следует за рекой.

Я сгибаю левую руку на руле. Пальцы откликаются мгновенно, без задержки, без дрожи. Сильнее, чем раньше, если уж быть честным.

Я должен быть в шоке. Физическом шоке, психологическом шоке, духовном шоке — выбирай на вкус. В меня дважды выстрелил мой бывший начальник, бывший ёбаный шериф.

Я почти уверен, что умер. Я помню тот момент, когда подо мной не осталось ничего, кроме серого. А потом что-то древнее, холодное и необъятное протянуло руку в это серое и вытащило меня обратно, потому что Винсент Хэрроу всё ещё дышит, а Сера ещё не закончила.

Я ещё не закончил.

Я оцениваю своё состояние. Рубашка уничтожена. Окно машины исчезло, ночной воздух кричит в проём, и кровь на сиденье, на консоли, на подголовнике, где вторая пуля пробила кожу. С машиной придётся что-то делать.

Но привычный шум в голове исчез. Сомнения, процедурная тревога, постоянный тихий гул: перехожу ли я черту, становлюсь ли тем, кого должен поймать? Исчез. Заменён острым ясным пониманием.

Я не решаю ехать к дому Винсента. Мои руки принимают это решение за меня, руль поворачивается раньше, чем мысль успевает полностью оформиться, и новая ясность в моём черепе не возражает.

Свет на крыльце выключен. Все огни внутри погашены.

Подъездная дорожка пуста, но обычно он ставит свой грузовик в гараж.

Я останавливаюсь у бордюра на холостом ходу и позволяю холодной тьме под моей кожей потянуться наружу, проверяя. Это новое чувство, эта способность ощущать форму ночи, считывать её текстуру. Мои тени проскальзывают под его входную дверь и обыскивают дом.

Пусто. Ни теплового следа за стенами, ни движения за тёмными окнами. Дом — скорлупа. Его здесь нет.

Он может быть где угодно: избавляться от глушителя на пистолете, создавать алиби в баре за два города отсюда, покупать выпивку кредитной картой, чтобы отметка времени доказала, что он был в другом месте, когда в детектива Эдди Кроу стреляли на его собственной парковке. Или он просто едет без цели, сжигая бензин и адреналин.

Отъезжаю от бордюра и продолжаю путь к дому Серы.

Я знаю, что сделал Винсент. Знаю почему. Знаю, как он инсценировал тело Эвелин, и знаю, что он приехал к моей квартире и ждал там, чтобы убить меня.

И я знаю, что он считает меня мёртвым.

Вот это преимущество, и оно огромное.

Мертвец, который всё ещё ходит, — худшее, что может случиться с таким человеком, как Винсент. Потому что нельзя убить того, кто уже умер.

Нельзя заставить замолчать того, кого уже заставили замолчать и кто вернулся с Дьяволом в крови.