СЕРА

За час до работы у меня по полу спальни разложены фотографии, как колода карт Таро, и каждая предсказывает одну и ту же неизбежную гибель.

Шериф Винсент Хэрроу, пойманный в пикселях и временных метках: разные города, разные бары, разные парковки отелей в два часа ночи, разные женщины, которые думали, что они особенные. Его рука на чужой пояснице, не на пояснице его жены.

Воздух замирает.

Не стихает, а именно замирает, будто дом задерживает дыхание.

Затем — хлопок. Электрический гул, который был постоянным фоновым шумом этого гниющего викторианского дома, умирает. Темнота врывается, как паводковая вода.

Я продолжаю сидеть на полу, скрестив ноги, окружённая грехами Винсента в темноте.

Моё дыхание туманится во внезапном холоде. Температура обрушивается не постепенно, а разом, будто кто-то открыл дверь в зиму.

Папочка всегда знает, когда я вот-вот перейду черту.

Первый шёпот проскальзывает мне в череп, как игла, находящая нерв.

«Осторожно».

— Не сейчас, Теневой Папочка, — бормочу, растирая виски.

Мне больше нравится говорить с ним через доску Уиджи, потому что так меньше боли, но сейчас у меня нет времени.

Дом содрогается. Каждая розетка искрит — бело-голубые вспышки освещают комнату рваными стробоскопическими рывками. Окна дребезжат в рамах. Половицы стонут. Ледяные кристаллы расползаются паутиной по стеклу, расходясь, как трещины в кости.

Игнорируя всё это, я снова опускаю взгляд к фотографиям. Лицо Винсента улыбается мне с дюжины застывших мгновений предательства. Это моя последняя порция боеприпасов после порций горящего собачьего дерьма на его крыльце.

Когда я ещё жила в Канзас-Сити, я наняла частного детектива следить за ним в Уичито, заранее прекрасно зная, какие именно вещи он выяснит о Винсенте раньше, чем Винсент выяснит их.

Конверт лежит наготове рядом со снимками, простой манильский, адресованный аккуратными печатными буквами Эвелин Хэрроу. Не к ним домой — там Винсент может его перехватить. А в магазин «Hallmark» в торговом центре, где его жена работает неполный день со вторника по субботу, продавая поздравительные открытки и фарфоровых ангелов людям, которые всё ещё верят в счастливые финалы.

Когда я впервые приехала в Уичито, между своими вылазками в парк для собак за свежим дерьмом и сменами в «Gas N' Go» я провела расследование. Я следила за ней три дня, пока не выучила её привычки: что она паркуется на одном и том же месте, уходит на обеденный перерыв ровно в полдень и заказывает один и тот же салат на фуд-корте, хотя, когда ей хочется безрассудства, она идёт в «Chick-fil-A».

Я стала её сталкером, точно так же, как Джеймс стал моим.

Значило ли это, что мы с ней в итоге убьём кого-нибудь, а потом трахнемся в его крови?

Думаю, скорее всего, нет.

Каждая фотография с временной меткой отправляется в конверт, и я заклеиваю клапан, вдавливая большой палец в клей.

Твой идеальный мир вот-вот треснет, Эвелин.

Трудно понять, что я чувствую к ней, не зная её. Возможно, она действительно понятия не имеет, за каким мужчиной замужем, но, если бы мужчина, которому я поклялась посвятить свою жизнь, был обвинён в изнасиловании, а дело дошло бы до суда, у меня появились бы вопросы и сомнения, независимо от приговора. Очень много.

Жаль ли мне её? Вопрос с подвохом. Может, немного, но недостаточно, чтобы остановить то, что я собираюсь сделать.

Шёпот возвращается, низкий и яростный, вибрируя вверх сквозь половицы.

«Не надо».

Папочка знает, что каждый акт мести в рамках моего плана делает меня мишенью, но в этом и смысл. Я хочу, чтобы Винсент знал: это я разбираю его жизнь на части прямо у него на глазах.

Из всего, что я хочу с ним сделать, это ничто. Ничто по сравнению с тем, что он сделал со мной.

— Ладно, — говорю я темноте, из которой Папочка наблюдает за мной из стен. — Я не отнесу его сегодня.

Я точно отнесу его сегодня.

Фургон Джеймса стоит у бордюра с работающим двигателем, когда я выхожу на улицу, спрятав конверт в сумку. Он прислоняется к водительской двери, скрестив руки на груди, и на его губах играет знакомая волчья улыбка.

— Хороший день, Молитва?

Добравшись до него, я прижимаюсь губами к его губам.

— Теперь да. Не хочешь сначала проехаться за мной до торгового центра, прежде чем отправиться за мной до работы?

Последнюю часть я шепчу, чтобы мой Теневой Папочка не услышал и не попытался снова выйти из дома, чтобы меня остановить.

Джеймс фыркает, даже когда его взгляд опускается к моему рту и снова поднимается с такой напряжённостью, что осенний холод становится горячее.

— Ты же знаешь, я пойду за тобой куда угодно. Что в торговом центре?

— «Hallmark».

Его брови хмурятся над его безумными ярко-синими глазами.

— Это где сопливые открытки и вонючие коричные свечи повсюду?

— Ага, то самое место.

— Не думал, что ты из тех девчонок, кому по душе «Hallmark», но ты каждый день меня удивляешь. Поехали.

Когда мы приезжаем, то паркуемся рядом, и я чувствую его вопросы сквозь окна, когда надеваю длинный светлый парик и большие солнцезащитные очки.

Но, когда выхожу, он не задаёт ни одного, кроме:

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет. Это моё.

Его глаза ищут что-то на моём лице, находят и заставляют его медленно кивнуть.

— Айе. Справедливо. Но если тебя не будет через пять минут, торгового центра больше ни у кого не будет. Трагическая потеря для великого города Уичито.

— Именно. Но я вернусь меньше чем через пять, — улыбаюсь я.

Я всё равно не слишком волнуюсь, потому что мы припарковались близко ко входу, а для середины дня здесь довольно людно. Алый Палач вряд ли станет действовать в таком многолюдном месте… хотя, с другой стороны, он забрался в мою машину средь бела дня.

Как только я прохожу через двери торгового центра и замечаю охранницу — крепкую женщину, которая выглядит так, будто ради развлечения жуёт стекло, — мне становится чуточку легче дышать.

Магазин «Hallmark» находится между «Cinnabon» и обувным магазином, его витрины полны пастельных крестов и вдохновляющих надписей вроде «LIVE. LAUGH. LOVE»10 курсивом над стоковой фотографией заката. Мне хочется пробить это кулаком.

Я захожу внутрь, небрежно держа конверт сбоку, уверенность читается в каждом моём шаге. Я просто ещё одна покупательница, покупательница с убийством в мыслях и конвертом, полным компромата.

Две сотрудницы кучкуются у кассы — девочки студенческого возраста, наверное, на полставки. Эвелин Хэрроу сейчас на обеденном перерыве.

Я подхожу к стойке и кладу конверт.

Девочки поднимают глаза.

— Чем могу помочь? — спрашивает одна.

— Просто передаю кое-что для миссис Хэрроу, — моя улыбка ощущается как клинок, спрятанный в шёлке. — Она ждёт это.

Ложь выскальзывает гладко и легко.

— Хорошо, я прослежу, чтобы она получила, — берёт конверт девушка.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Когда возвращаюсь к фургону Джеймса, он приподнимает бровь.

— Готово?

Я снимаю парик и солнцезащитные очки.

— Готово.

Джеймс едет за мной до работы, а в зеркале заднего вида я смотрю, как торговый центр уменьшается, и представляю, как Эвелин находит этот конверт, когда возвращается с обеденного перерыва. Её дрожащие руки, когда она его открывает. Её возможное отрицание — это не может быть правдой, наверняка какая-то ошибка. А потом медленное, холодное осознание, оседающее в её костях, как иней. То, как её мир треснет и расколется.

Это приятнее, чем я ожидала.

Это похоже на контроль.

После моей смены в «Gas N' Go» частный детектив, которого нанял Эдди, провожает меня до дома. Эдди и Джеймс составили целое расписание — кто, что и когда делает, чтобы меня защитить. От этого у меня теплеет в груди. И мне ещё сильнее хочется впустить моих монстров внутрь.

Когда захожу, мой дом гудит — низкая вибрация в стенах, будто само здание выдыхает.

Воздух всё ещё прохладный, но не враждебный. Скорее… ожидающий.

Наверху я запрыгиваю в душ, а когда выхожу, зеркало затянуто конденсатом. Сквозь влагу, будто выведенное пальцем, проступает одно слово:

ЛГУНЬЯ

Я смотрю на него, на обвинение, медленно стекающее по поверхности зеркала.

Потом стираю его ладонью, оставляя чистую полосу в тумане.

— Ладно, — говорю я своему отражению, присутствию, зависшему где-то за пределами видимости. — Я солгала. А теперь иди сюда и трахни меня.

Свет в ванной мигает раз, другой, затем гаснет. Негорящая свеча на столешнице внезапно вспыхивает. Пламя взмывает высоко и ярко, отбрасывая танцующие тени на стены.

Безмолвное признание.

Ответ в огне и тьме.

Я улыбаюсь и опираюсь на столешницу, отставив задницу, уже чувствуя, как холодное присутствие собирается у меня за спиной, словно крылья, складывающиеся вокруг добычи.

Темнота сгущается. Холодный воздух прижимается к моей голой коже — не как ветер, а как руки, формирующиеся из отсутствия света. Он скользит вверх по задней стороне моих бёдер, ледяной и намеренный, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками. Мои соски мгновенно напрягаются, становясь болезненно твёрдыми от холода.

Пламя свечи дико колеблется, вытягивая длинные и острые тени по плитке ванной.

— Собираешься меня наказать? — выдыхаю я, слегка выгибая спину.

Низкое рычание вибрирует в воздухе, гулом отдаваясь у меня в зубах, глубоко в полостях за ушами. Это неодобрение и собственничество, туго сплетённые вместе.

Холод собирается между моих ног, сосредоточенная точка ледяного давления, которая настойчивой невидимой силой раздвигает мои складки. Я задыхаюсь. Плотный столб тени, прожилкованный огнём и местами обугленный, невозможным образом горячий и совершенно реальный, прижимается к моему входу и проталкивается внутрь.

Ох, ебать.

Я наполовину ожидала, что он просто трахнет меня своими тенями, или моим дилдо, или моим пистолетом, но, с тех пор как он спас меня от Алого Палача, Папочка стал более телесным, по крайней мере в некоторых местах, вроде его члена.

Растяжение наступает сразу, ошеломляющее. Расплавленное трение жжёт, пока он наполняет меня, глубже, невозможно глубоко, насаживая меня на раскалённую тьму. У меня подкашиваются колени. Я крепче цепляюсь за край столешницы, костяшки пальцев белеют.

Зеркало передо мной отражает мои широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, затуманивающие стекло с каждым возбуждённым выдохом. За мной нет ничего, кроме извивающейся тени, живой тьмы, обвившей моё обнажённое тело, ледяных щупалец, скользящих вокруг моей талии и удерживающих на месте.

Жар внутри меня невыносим, проникающий ожог, который крадёт дыхание. Он просачивается в кости, в самый костный мозг, и прощупывает все мои тайные места.

Его член пульсирует низким, ритмичным гулом, который вибрирует сквозь мой центр, пока обожжённые участки грубыми краями задевают мой клитор. Это именно то наказание, которого я хотела.

— Жёстче, — подаюсь назад на твёрдый член, пронзающий меня, и задыхаюсь. — Ну же, Теневой Папочка. Заставь меня это почувствовать.

Гул усиливается, превращаясь в рычание, от которого дрожат стены и опрокидываются бутылки в душе и на столешнице в ванной. Давление внутри меня возрастает. Его толстый член почти полностью выходит, оставляя меня мучительно пустой и сжимающейся вокруг одного лишь холодного воздуха. А потом он вбивается обратно.

Я вскрикиваю, и звук поглощает густеющая тьма. Он трахает меня жестокими, точными толчками, заставляя кричать на саму себя в зеркало. Край столешницы впивается мне в тазовые кости с каждым рывком. Мои груди тяжело раскачиваются, скользя по столешнице, соски такие твёрдые, что болят.

Ещё одно щупальце тени отделяется от массы и обвивается вокруг моего горла, как холодный, собственнический ошейник. Оно слегка затягивается с каждым новым погружением этого члена внутрь, заставляя мою голову запрокидываться, открывая горло голодной тьме.

Ещё одно щупальце дразнит и теребит мои соски, превращая их в пульсирующие точки. Теневой Папочка проявляется ровно настолько, чтобы схватить со столешницы бутылку лосьона для тела без запаха, и щедро выдавливает его мне на грудь. Белый крем стекает по коже, и его щупальца пользуются возможностью, скользят по мне, дразнят соски до твёрдых пиков, пока сами извиваются, превращая мою грудь в площадку для его тёмных прихотей.

Ещё одно щупальце свивается, как живой дым, поднимаясь из тьмы, скользит по лосьону на моей груди и настойчиво прощупывает мою задницу. Оно проникает туда, холодное и неумолимое, растягивая тугое кольцо мышц, пока я не начинаю задыхаться, теперь заполненная в обоих отверстиях.

Холод его теней и жар члена смешиваются. Холод уже не просто холод, это химический ожог, онемение, переходящее в нечто опасно близкое к удовольствию. Боль вспыхивает по нервам, яркая и электрическая, встречаясь с глубоким, перемалывающим давлением внутри моей киски.

Мои внутренние стенки трепещут, пытаясь впитать моего Теневого Папочку, сделать его своей частью. Его ледяное и пылающее вторжение вырезает меня изнутри со всех сторон. Это ощущается так, словно меня трахают лёд и огонь — две безжалостные силы, способные уничтожать.

Его член внутри меня пульсирует сильнее, выжигая все мысли одной лишь абсолютной, всепоглощающей чувствительностью. Ритм меняется, превращаясь в более короткие, резкие толчки, нацеленные прямо в то нежное, набухшее место глубоко внутри.

Теневое щупальце в моей заднице уходит глубже и трахает меня жёстче. Ещё больше лосьона выдавливается мне на грудь, из-за чего щупальца скользят и затягиваются вокруг моих затвердевших сосков ещё сильнее.

Удовольствие взрывается, резкое на фоне всепроникающего жара и холода. Оно вырывает из моего горла рваный крик. Моя киска яростно спазмируется вокруг вторгающейся тьмы члена Папочки, пытаясь выдоить его, затянуть глубже. Оргазм разносит меня вдребезги, оставляя дрожащей и задыхающейся.

Но его член и щупальца не останавливаются. Они продолжают поршнем вбиваться в мою сверхчувствительную, сжимающуюся киску и задницу, вытягивая остаточные судороги в дрожащие волны.

Щупальце вокруг горла затягивается, оставляя мне лишь тонкую нить воздуха. Другое теневое щупальце, скользкое от моей собственной влаги, находит мой набухший клитор. Оно кружит вокруг ноющего бугорка, посылая свежие разряды мучительного удовольствия сквозь моё измученное тело.

От этой абсолютной, подавляющей силы, от того, насколько полностью мной овладевают, насколько без остатка наполняет тьма, у меня на глазах выступают слёзы.

Его член яростно пульсирует внутри, глубоким, собственническим толчком отдаваясь в каждом уголке моего существа, пока он кончает. Его удовлетворённое рычание проходит дрожью сквозь мои зубы и уходит в пол.

Щупальце вокруг горла ослабевает, и я втягиваю огромный, рваный вдох.

Теневой Папочка медленно выходит, вытягивая из меня хныканье, когда на смену приходит холодная пустота. Я чувствую себя растянутой, использованной, восхитительно опустошённой. Мои ноги яростно дрожат.

Масса теней позади меня отступает, забирая с собой все свои многочисленные щупальца, утекая обратно в углы ванной, оставляя после себя только холод. Пламя свечи выравнивается, уменьшаясь до обычного размера.

Я обмякаю на столешнице, моё отражение в зеркале раскрасневшееся и разбитое. Мои глаза — тёмные омуты, зрачки огромные, и из них течёт… что-то. Что-то тёмное, как тушь… но не она. Как самые чёрные чернила — густые, маслянистые и такие тёмные, что я выгляжу чудовищной. Тонкая струйка такой же жидкости на моих щеках сочится вниз по внутренней стороне бёдер.

Я касаюсь её на лице и подношу к губам. На вкус она как соль, земля и гниль. Я стону и сильнее сосу палец, потом провожу им по струйке на бёдрах и слизываю всё до последней капли.

Выпрямившись, встречаю собственный взгляд в зеркале. Медленная, довольная улыбка изгибает мои губы.

Что бы из меня ни текло, на вкус я чертовски восхитительна.