СУЩНОСТЬ

Неправильность просачивается сквозь мои стены, как гниль.

Не привычное разложение, а медленное разрушение раствора и памяти. Это свежее. Кислотное. Оно жжёт там, где касается, оставляя подпалины на фундаменте моих владений.

Провал.

Человеческие самцы смердят им.

Первым я чувствую детектива — его страх имеет новый привкус, резкий и уксусный, совсем не похожий на его обычное контролируемое горение. Он потрескивает в молекулах воздуха, заставляет медную проводку в стенах гудеть от смещённых токов. Он боится потерять то немногое, что у него есть. Быть разоблачённым. Стать тем, на кого он охотился годами.

И он видел.

Следы, которые оставил во время своей кошмарной прогулки. Я взял его спящее тело и протащил по дому, как марионетку, размазывая его ужас по стенам Серы, пока ему снилось, что за ним гонятся.

Теперь его кровь — моя кровь. Его паника — моя паника.

Он видел. И теперь знает. Знает, что она живёт с чем-то, что ломает правила мира. С чем-то, чего не должно существовать.

Но он поймёт, что Сере понадобится ещё один монстр, который встанет между ней и всем, что хочет её сожрать. Скоро он поймёт, что она сама выбрала держать меня в своих стенах.

Но другой мужчина, Джеймс… Его след темнее. Ярость, сложенная в самообвинение, клинок, обращённый внутрь. Он просчитался. Сделал её уязвимой, хотя, похоже, это было всего лишь несчастливое совпадение.

И всё же эти мужчины обещали защищать её.

Они сделали противоположное.

Теперь моя Сера — моё яростное, сломленное, прекрасное оружие — стоит в самом центре мишени, которую они обвели вокруг неё.

Дом отвечает на моё возбуждение. В подвале стонут трубы. Половицы скрипят в пустых комнатах с ритмичной жестокостью. Мои тени больше не просто скапливаются по углам. Они пульсируют, рваные и голодные.

Ярость нарастает. Не тот холодный гнев, который я взращивал десятилетиями. Этот — расплавленный и мгновенный. Такой, от которого дерево раскалывается, а стекло трескается без прикосновения.

Я двигаюсь сквозь стены, оседлав поток собственной ярости, пока не добираюсь до её спальни. Она там, меряет комнату шагами по траектории зверя в клетке. Но клетка не заперта.

Пока нет.

Дверь слегка приоткрыта. Она больше никогда не закрывает её до конца, будто видимый путь к отступлению успокаивает какую-то старую рану. Петли простые, старая латунь поверх ещё более старого железа. Я мог бы одним усилием мысли проморозить их насквозь. Мог бы запечатать каждый выход. Окна, двери, даже вентиляционный люк в подполье, о котором она не знает.

Это было бы так легко.

Оправдание проступает, как иней на стекле: мир хочет её сожрать. Мужчина, который причинил ей боль. Другой мужчина, который хочет причинить ей боль. Даже её собственная свита — её якобы защитники — втирают некомпетентность ей в кожу, клеймя своими провалами.

Я мог бы оставить её здесь.

В этой комнате, где моё присутствие сильнее всего, где стены помнят каждый звук, который она издаёт, каждый вдох, каждое шёпотом брошенное проклятие в три часа ночи, когда сон не приходит.

В безопасности.

Моя.

Навсегда.

Дом отзывается прежде, чем я успеваю полностью решиться. Дверь спальни дрожит. Запорный механизм покрывается инеем, в старинной замочной скважине образуются ледяные кристаллы. Температура падает на пять градусов. На десять. Окна запотевают изнутри.

Сера прекращает мерить комнату шагами. Она всегда была чувствительна к моим настроениям, моему голоду.

— Папочка? — её голос тихий, но не испуганный.

Никогда не испуганный. Просто… осознающий.

Я мог бы сделать это прямо сейчас. Один толчок, одно усилие воли, и дверь запечатается. Окна откажутся открываться. Комната стала бы убежищем и тюрьмой одновременно, и она была бы неприкосновенна. Защищена. Сохранена.

А потом меня накрывают воспоминания.

Не мои — у меня их больше нет, во всяком случае, в какой-либо связной форме. А её. Те, что она выкрикивала в мои стены во время собственных кошмаров. Те, что просачиваются наружу, когда она думает, что одна.

Переулок. Вонь мочи и сигарного дыма. Руки, которые не останавливались. Голос, говорящий, что «это для твоего же блага».

Его голос.

Она приехала в этот умирающий город с целью. Охотница в шкуре добычи, терпеливая и смертоносная. Она выбрала это. Выбрала риск. Выбрала охоту.

Если я запру её в клетке — пусть даже золочёной, пусть даже нежной, пусть даже обёрнутой в шёлк моей преданности, — я стану таким же, какон.

Осознание раскалывает меня, как молния гнилое дерево.

Она не пережила его клетку, чтобы жить в моей.

Иней отступает. Запорный механизм щёлкает, возвращаясь на место, размороженный. Температура поднимается градус за градусом, пока не становится просто обычным холодом моего присутствия. Дверь остаётся открытой.

Но я не отступаю.

Вместо этого я собираю себя и стягиваю тени в связную форму, не полностью плотную, но достаточно явную, чтобы она могла увидеть мои очертания в тусклом свете. Силуэт, намёк на облик.

Она поворачивается ко мне, но её выражение нечитаемо — та самая маска, которую она так хорошо носит. Но её пульс учащается. Я слышу его, чувствую, как он отдаётся в половицах.

— Ты собирался запереть меня, — говорит она.

Я мог бы солгать. Я соткан из теней и старых грехов — обман должен даваться легко. Но с ней я понимаю, что не могу.

— Да, — мой голос скребёт по стенам и по внутренней стороне её черепа.

Она морщится.

— Но не стал. Почему?

Вопрос повисает между нами. Я пытаюсь подобрать слова — язык скользкий, неточный, непригодный для того, что извивается внутри меня.

Она подходит к своей дорожной сумке и достаёт два листа бумаги из блокнота и ручку. Затем пишет алфавит двумя аккуратными рядами посередине. ДА — в верхнем левом углу. НЕТ — в верхнем правом. Цифры от нуля до девяти — внизу.

Она ставит перевёрнутый питьевой стакан в центр.

Это похоже на самодельную доску Уиджи, способ говорить, когда слова не могут как следует сформироваться в воздухе, когда мой голос слишком раздроблен, чтобы складываться в полные предложения.

Она садится на пол, скрестив ноги, и легко кладёт кончики пальцев на дно стакана.

— Я слушаю, — говорит она.

Я собираю те силы, что у меня есть, и стягиваю тени во что-то, напоминающее намерение. Стакан дрожит и скользит.

Б.О.Л.Ь.Н.О.

Этого слова недостаточно, и всё же оно — всё. Люди подвели её. Мир хочет её сожрать. А я — монстр, который её любит, — едва не стал ещё одной клеткой.

Это больно.

— Тебе больно… потому что ты боишься? — мягко говорит она. — Боишься, что они доберутся до меня? Что ты потеряешь меня?

Я снова двигаю стакан. ДА.

— Я понимаю, — шепчет она. — Почему ты заставил нас с Эдди ходить по стенам и потолку?

Потому что я хотел, чтобы они испытали то, что испытываю я. Заставить их понять, самым нутряным способом из возможных, что значит существовать в моём мире и в этом доме.

Когда-то я был человеком. Это я помню, хотя подробности растворились. Помню, как выбрал что-то. Или как это выбрали за меня. Помню миг, когда дом заявил права на меня. Или я заявил права на него. Граница стёрлась.

Помню, как думал, что меня наказывают.

Теперь думаю, возможно, меня сохраняли, спасали, держали во тьме до тех пор, пока нужная дополняющая тьма не переступит мой порог.

Сера.

Моя погибель. Моё спасение. Моё яростное, сломленное существо.

Хотя моё обладание Серой и её детективом не было полным. У них всё ещё сохранялась некоторая самостоятельность, пока я населял их тела, особенно у Серы, и я не уверен почему. Она сама привела себя к двери в подвал, чтобы позже, уже в сознании, обнаружить там мёртвую девушку.

Возможно, я питаю силу Серы так же, как она питает мою. Чем дольше она здесь, тем сильнее я себя чувствую. Тем более телесным, настоящим и твёрдым я себя ощущаю, даже мой член, который теперь самая плотная часть меня.

На этот раз я двигаю стакан нарочито медленно, пока думаю, как ответить.

М.О.Й... Д.О.М.

— Твой дом, твои правила? — улыбается она.

ДА.

— Ты хотел, чтобы мы поняли, — медленно говорит она, — что ты можешь заставить нас видеть то, чего нет. Чувствовать. Ходить там, где мы не должны уметь ходить.

ДА.

— И ты сделал это, чтобы показать Эдди, что ты настоящий. Что можешь меня защитить.

ДА.

Затем я вывожу:

М.А.Ш.И.Н.А.

— Моя машина? — она на мгновение умолкает. Её пальцы лежат на стакане, ожидая. Когда она говорит, её голос становится тише: — В тот день, когда кто-то ждал меня в моей машине, ты не мог выйти из дома. Поэтому ты…

Я двигаю стакан раньше, чем она успевает договорить.

П.А.Н.И.К.А.

Она медленно кивает.

— Паника. Ты запаниковал, потому что не мог до меня добраться.

Стакан скользит кДА с большей силой, чем я намеревался. Он едва не опрокидывается, но она придерживает его.

— Прости, — говорит она. — За то, что напугала тебя.

Извинение делает со мной что-то странное. Скручивается в пустоте, где когда-то было моё сердце. Ей не за что извиняться. Она — единственное настоящее в моём существовании, единственный оттенок почерневшей души, хотя бы близкий к моей.

Н.Е... Т.В.О.Я... В.И.Н.А.

— Тогда чья? — спрашивает она.

И.Х.

— Джеймса и Эдди? — хмурится она, и её губы красиво складываются в складочку.

ДА.

— Они пытаются меня защитить, — говорит она, качая головой.

Стакан резко дёргается.

Н.Е... С.П.Р.А.В.Л.Я.Ю.Т.С.Я.

Она слегка вздрагивает от этой силы.

— Ты считаешь, они не справляются.

ДА.

Она делает вдох.

— Ты хотел запереть меня. Только что. Я это почувствовала.

Стакан долго стоит неподвижно. Затем медленно, неохотно:

ДА.

— Почему не сделал?

С этим сложнее. Стакан дважды кружит по доске, прежде чем я могу собрать слова.

Т.Ы... В.Ы.Б.Р.А.Л.А.

— Я выбрала это. Охоту. Риск, — кивает она.

ДА.

— И ты не отнимешь у меня этот выбор.

НЕТ.

— Спасибо, — её голос слегка надламывается.

Это звук чего-то трескающегося. Чего-то, что слишком долго держало себя в руках.

— Если бы ты полностью вышел из дома, чтобы добраться до меня, ты бы умер? — спрашивает она.

ДА.

С дрожащим вдохом она убирает руки от стакана, но мне нужно сказать ей ещё кое-что. Мне нужно рассказать ей о машине Эдди, о том, как прошлой ночью она сама уехала с места неподалёку без него внутри, а потом сама вернулась. Не из-за меня, потому что я не могу дёргать за ниточки за пределами этого дома. Это из-за той же теневой фигуры, что пробралась в её машину.

Но как вложить это в слова, которые она поймёт? Почему общение с ней должно быть таким трудным?

Она ложится на матрас и смотрит вверх, на потолок, покрытый следами.

— Останься со мной, Теневой Папочка. Я имею в виду прямо сейчас. Останься.

Я остаюсь. Оседаю в угловых тенях, удерживая форму достаточно, чтобы она могла видеть, как я наблюдаю за ней. Страж или призрак, или что-то между ними.

Я заставлю этот дом сожрать всё, что попытается забрать её у меня.

Это клятва, обещание, вырезанное от самого фундамента.

Дом вздрагивает в ответ, принимая новые параметры. Не тюрьма. Оружие. Её оружие.

Я буду стоять в пространствах между стенами. Буду смотреть из вентиляционных решёток и подпольных лазов. Буду ждать с терпением гнили и руин.

Здесь, со мной, она неприкосновенна.

Ты думаешь, клетка — самое жестокое, что я мог бы с тобой сделать, Сера.

Ты ошибаешься.

Самым жестоким было бы позволить тебе встретиться с миром в одиночку.

Так что я не позволю.