СУЩНОСТЬ

Я помню кровь. Медь и соль, густая и тёплая. Моя? Это не имеет значения. Это уходила жизнь, и я пил её, словно вино для причастия. Даже когда тьма затягивала меня на дно, моей последней мыслью был не страх, а голод. Всегда голод.

И теперь я наблюдаю за ней.

В этой бесконечной тьме, где я живу, она — единственный свет. Сера... Пенни, спящая, дышащая. Медленное вздымание и опускание её груди под этим тонким одеялом. Я знаю каждую заминку в её дыхании, каждый вздох, слетающий с этих идеальных губ. Я знаю точный ритм её сна: когда она погружается глубже, когда дрожит на грани кошмара. Я знаю, где она мягче всего. Где её кровь будет слаще всего.

Если бы она знала, что я всегда наблюдаю... забился бы её пульс чаще? Затрепетала бы эта гладкая линия её горла? Я представляю, как её глаза распахиваются, широкие и тёмные, находя меня в тенях. Я представляю её страх, и он на вкус лучше, чем кровь.

Но она не знает. Пока нет. Поэтому я смотрю и мечтаю.

Я мечтаю о весе. О плоти. О том, чтобы быть достаточно реальным, чтобы оставлять следы на её коже. Я мечтаю, как она стоит на коленях у моих ног в этой сырой, шепчущей тьме. Её голова склонена, но не в покорности, а в подношении. Эти умные голубые глаза смотрят на меня из-под ресниц, полные тайн и острых граней. Я бы обхватил рукой её горло — не чтобы задушить, просто чтобы почувствовать прыжок пульса под моей ладонью.

Пометить.

Моей.

— Вот так, — прошептал бы я, и звук был бы подобен скрежету камня о камень. — Бери всё. Прими весь мой член, как хорошая девочка.

Другой рукой я бы вцепился в её длинные тёмные волосы, потянув ровно настолько, чтобы она выгнула шею, чтобы открыла рот шире. Я бы вошёл внутрь, глубоко, до тех пор, пока она не начала бы задыхаться, пока слёзы не потекли бы по её щекам. Я бы наблюдал, как её губы растягиваются вокруг меня, видел бы отчаянный трепет её век. Её покорность, конечно, была бы ложью. Она бы выжидала, высматривая момент, чтобы укусить. Вот за это я её и люблю.

Сначала я бы трахал её рот медленно, смакуя тесную влажную теплоту. Затем жёстче, глубже, пока её горло не открылось бы для меня, пока она не приняла бы каждый сантиметр. Пока мой голод не отпечатался бы на ней, как клеймо. Её слёзы были бы солью на моём языке, когда я, наконец, поцеловал бы её.

Затем я бы уложил её на холодный пол. Раздвинул бёдра. Нашёл бы горячий, скользкий центр её существа. Она была бы мокрой — для меня, из-за опасности, из-за обещания краха. Я бы вошёл в эту сладкую, тесную киску, и она бы ахнула, издав надломленный, прекрасный звук. Я бы двигался в ней, глубоко и неумолимо, снова положив руку на её горло, чувствуя, как каждый крик вибрирует под моей ладонью. Я бы оставил след внутри неё, оставил бы синяки, подобные отпечаткам пальцев на её душе.

И когда я, наконец, излился бы в неё, это было бы с зубами на её горле, впивающимися в плоть, снова пробующими кровь. Её кровь. Наше причастие.

— Ты будешь истекать кровью там, где я скажу, — пообещал бы я, прижавшись к её коже. — Ты будешь носить мои метки, пока могила не заберёт нас обоих.

Фантазия настолько яркая, что я почти чувствую запах её кожи, тёплого сна, угасающих духов и чего-то острого и сладкого, похожего на отравленный мёд. Я жажду этого. Жажду её. Эту уязвимую реальность, эти необработанные, зазубренные края, которых она якобы не имеет, те, что она так старательно пытается скрыть, находясь в этом доме.

Но подвал... Темнота здесь внизу не пуста. Она полна шёпота, и сегодня он беспокоен. Голоден. Они чуют твоё тепло, Сера, твою жизнь, твою восхитительную, собирающуюся бурю мести.

Они тоже помнят обещания.

Как то, что ты прошептала в вентиляцию своей спальни в прошлый вторник, когда твоё дыхание затуманило холодный металл: «Помоги мне уничтожить его. Пожалуйста. И я обещаю, что никогда не покину тебя».

Я помню.

Я всегда помню.

А теперь... иди и найди меня. Пусть тьма заберёт тебя. Я сохраню тебя в безопасности или поглощу целиком. В любом случае, ты обещала.