— Вставайте, товарищи! Важное дело.

Громкий голос разбудил Николая Потапова. Он скинул шинель, закрывавшую его с головой, и, резко поднявшись, сел на койке.

— Тревога? — спросил Николай, но тут же вспомнил, что он не на фронте, а в Москве, в комнате общежития Дома Советов.

C других коек тоже поднимались разбуженные люди. Все они были хорошо знакомы Николаю. Вместе с ними он и приехал в столицу, вместе с ними участвовал в Десятом съезде партии, слушал Ленина, обсуждал важнейшие вопросы жизни страны. Боевая обстановка, в которой он жил четвертый год, как-то отодвинулась за эти дни, но голос человека, стоявшего в дверях комнаты, сразу заставил снова почувствовать ее.

— Я сейчас из Кремля, — говорил вошедший. — Было совещание старейшин всех делегаций. Ленин предложил нам послать часть делегатов в Питер, на подавление Кронштадтского мятежа.

Кронштадт… Мысль о нем все это время беспокоила, точно заноза, засевшая в самом сердце.

C первых дней революции Кронштадт был верной опорой советской власти, дал ей неисчислимое множество неустрашимых, стойких бойцов. Но за годы гражданской войны почти все старые матросы ушли сражаться на фронт. Их место в балтийской крепости занял сборный, сырой народ. Оказались тут сыновья деревенских богатеев, а среди них пролезли в крепость и белогвардейцы. Они-то и подняли в марте 1921 года мятеж, захватили Кронштадт.

Уже дули с Балтики теплые весенние ветры, обещая скорое очищение Финского залива от льда, а в ближних портах иностранных держав скапливались военные корабли. Они готовились к походу в Кронштадт, чтобы поддержать мятежников, обосноваться в крепости, расположенной на острове Котлин и запирающей морской путь в Петроград.

Медлить было нельзя. Потому Владимир Ильич и предложил такую необычную меру — послать цвет партии, делегатов съезда, в войска, которые будут наступать на Кронштадт. Наступление ведь предстояло тоже необыкновенное — надо было идти по ненадежному в эту весеннюю пору гладкому, как стол, льду на укрепления могучей крепости.

Все это люди, наполнявшие комнату Дома Советов поняли сразу. Каждый требовал, чтобы его обязательно внесли в список. Старейшина делегации даже растерялся.

— Не все вместе, товарищи. Если каждую просьбу уважить, никого и на съезде не останется, а съезд ведь должен продолжать работу. Давайте обсудим, отберем.

Николай Потапов волновался больше всех.

— Как хотите, а я непременно должен ехать. Я самый молодой в делегации — это раз. Я военный, комиссар полка — это два. А самое главное, я же питерский, кронштадтский. Я все там как свои пять пальцев знаю.

На следующий день триста делегатов съезда наполнили вагоны специального поезда, стоявшего у платформы Николаевского вокзала в Москве. (Теперь этот вокзал зовется Ленинградским). Старший группы — Климент Ефремович Ворошилов — произвел поверку. Все оказались на месте. Паровоз низко затрубил и потянул состав.

Николай Потапов стоял у окна, сдвинув назад буденновку — серый суконный шлем с большой красной звездой над лбом. Завтра утром он снова увидит Петроград, родной свой город, который он очень любил и где не был два года. Как-то он выглядит сейчас?

Но в этот раз ходить по городу совсем не пришлось. Потапова сразу назначили в южную группу, комиссаром которой стал Ворошилов. Николай заторопился в часть.

Вечером Потапов сидел на лесной поляне у костра среди красноармейцев. Только что окончился митинг, на котором он передал бойцам ленинское напутствие — быстрее вернуть Кронштадт советской стране.

— Взять-то Кронштадт обязательно надо. Это мы хорошо понимаем, товарищ комиссар, — говорил молодой красноармеец, перевязывая обмотки. — Да вот непривычно воевать на льду. А если они лед разобьют? У них же, говорят, пушек огромная сила. И еще: мины и всякое такое. Взорвут лед — куда нам деваться? Выходит одна дорога — на дно?

— Это ты белогвардейских басен наслушался, — сказал Потапов. — Весь лед разбить у них никогда сил не хватит. А слушок распускают, чтобы нас с тобой напугать. Так мы ведь не робкого десятка, не побоимся.

— Ты из каких мест? — спросил Николай, вглядываясь в освещенное колеблющимся светом костра, широкое, простодушное лицо парня. — Рязанский? А я здешний, кронштадтский. Знаю, как тут ходить. Вот ты меня и держись. Потом и Кронштадт тебе покажу. Там есть что поглядеть.

Потапов поднял глаза и посмотрел на бойцов. Они окружили костер тесным кольцом, внимательно прислушиваясь к разговору.

— Думаешь, на льду снаряд страшнее, чем на земле? Ничуть не бывало. Ну, ударит в лед, пробьет его, в воду уйдет. Нам и лучше. Пускай рвется в воде, — меньше будет вреда.

Долго говорил Николай с бойцами, внушая им веру в успех предстоящего дела.

На лед залива полки вышли ночью. Весь день перед тем артиллерия била по Кронштадту; гул пушек стоял в воздухе и сейчас. В этом гуле движение пехоты было совсем неслышным. Бойцы в белых маскировочных халатах шли по льду цепями. Многие несли доски, жерди, связки веревок — на случай, если надо будет преодолевать полыньи.

Над льдом стелился густой туман. Было трудно ориентироваться в этой молочной мгле. Но туман и помогал наступающим, делая их невидимыми для врага.

Главная масса войск наступала со стороны Ораниенбаума (теперь Ломоносова). Здесь расстояние от берега до Кронштадта самое короткое — несколько километров. Вначале шли спокойно, потом враг, видимо, узнал о движении красных и открыл сильный огонь. Тяжелые снаряды, протяжно воя, ударяли в лед и выбрасывали гигантские, освещенные багровым светом, фонтаны воды. Вслед за артиллерией ударили пулеметы. Вспыхнули крепостные прожекторы и, прорывая туман своими слепящими лучами, стали шарить по льду.

На штурм Кронштадта

— Вперед! Бегом! — громко и властно прозвучала команда. — Выходи из огня вперед!

Николай Потапов увидел совсем недалеко от себя Ворошилова. Климент Ефремович бежал в цепи с карабином в руках.

— Вперед, товарищи! — подхватил Николай. — Не отставай, ребята!

Мокрые, задыхающиеся от быстрого бега, они выскочили на берег и сразу же залегли. Из окон длинного каменного здания, надсаживаясь, били пулеметы. Сбоку, ухая, стреляло тяжелое орудие. Тени каких-то людей мелькнули перед залегшей цепью и скрылись в стороне сараев, откуда стреляло орудие. Через несколько минут орудие мятежников замолкло, а потом Николай увидел, что его выкатывают из сарая, поворачивая против дома, из которого строчили пулеметы. И вот пушка уже бьет по белым — методически, точно. Тяжелые снаряды крушат огневые точки врага.

— Вот это стрельба! — восхищенно сказал кто-то из бойцов.

Николай вгляделся в высокого человека в черной бурке, стрелявшего из пушки. Что-то очень знакомое было в нем. Да это же Ян Фабрициус — славный командир, под начальством которого Николай дрался в первом бою под Нарвой!

— В атаку, пошли! — закричал Николай, вскакивая с земли. Он бросился к каменному дому, и бойцы побежали за ним.

…Через несколько дней делегаты съезда возвращались в Москву. Теперь их было не триста, а меньше. Часть полегла на льду и на кронштадтских мостовых. Но они выполнили задание партии. Кронштадт был освобожден от мятежников, и те, кто возвращались, — возвращались с победой.

О том, как высоко ценят эту победу партия и советская власть, делегатам сказал Ленин. Он долго беседовал с ними и от лица всей партии поблагодарил.

Потом участники штурма вместе с Лениным вышли на кремлевский двор, чтобы сфотографироваться. В центре группы стоял Владимир Ильич, позади него — Ворошилов. Каждому хотелось быть поближе к Ильичу. Одному молодому делегату, с рукой на перевязи и двумя орденами Красного Знамени на шинели, повезло. Ленин заметил его и пригласил встать рядом. Коля Потапов на мгновение позавидовал и даже пожалел, что тоже не ранен. Орден-то был и у Николая… Ну, да какая разница, кто где стоит? Все равно и Коля снялся вместе с Ильичом в числе героев кронштадтского штурма и увез фотографию с собой из Москвы, чтобы с гордостью хранить ее всю свою жизнь.

─────