Федор Семенович Корсаков сопровождал эшелон с хлебом, следовавший из Вятской губернии. В эшелоне было двадцать вагонов, и на каждом стояла надпись, сделанная мелом: «Родному Питеру».

Хлеб заготовляли петроградские рабочие из специально организованных для этого продовольственных отрядов.

Федор Корсаков — уже немолодой худощавый человек с глубокими морщинами по углам крепко сжатого рта — тоже был продотрядником. Работал в продовольственном отряде уже почти два года, и того, что он пережил за это время, вполне хватило бы на целую жизнь нескольким людям. На старости они могли бы много необычного рассказать внукам.

Так уж складывалась работа у продотрядников вообще. Она совсем не походила на то, что мы обычно понимаем под словами «заготовка хлеба». Заготовлять хлеб в те времена значило агитировать и бороться, устанавливать советские порядки в деревнях и воевать.

У продотрядников были верные союзники и друзья в каждой деревне — крестьяне-бедняки, но были злые, жестокие враги — кулаки. C ними и шла война, часто еще более тяжелая и опасная, чем на фронте. Кулаки не хотели давать хлеба Красной Армии и революционным городам. Кулацкие банды нападали на продотрядников, истязали тех, кто попадал им в руки. Старый друг Федора Семеновича, его напарник по станку, вместе с ним ушедший в продотряд, Павел Басманов был захвачен бандитами в поле. Они связали его, бросили в стог заготовленного для Красной Армии сена и сожгли.

C Федором Семеновичем в эшелоне ехало несколько больных товарищей, возвращавшихся из продовольственных отрядов в Петроград. Некоторые были совсем слабы. Ехали они вначале хорошо, в отдельной теплушке. Но потом в теплушку набилось множество пассажиров — женщин с детьми, инвалидов. Нельзя же было их не пустить!

На станциях продотрядники выскакивали и ходили вдоль вагонов с оружием наготове, охраняя хлеб. Этому грузу не было цены. В нем заключалась жизнь голодающих рабочих Петрограда.

Стояли на станциях долго — иногда часами, иногда сутками. Узнать заранее, когда отправится эшелон, было невозможно. На станциях толпилось множество пассажиров с узлами и мешками. Чемоданами в то время не пользовались. Мешки были удобнее на трудных дорогах времен гражданской войны, — без заплечного мешка никто в путь не отправлялся. Но и мешки мешкам рознь. У иных пассажиров они были такие огромные, что туда можно было упрятать чуть не целую корову. Владельцы многочисленных мешков по большей части оказывались спекулянтами. Их называли мешочниками. Мешочники возили из городов в деревню одежду, обувь и другие вещи, из деревни в город — продукты. Денег они не брали, торговали в обмен и при этом бессовестно обирали и крестьян, и горожан.

Мешочники хорошо знали порядки на железных дорогах, — при посадке умели опередить других пассажиров. Они лезли на тормозные площадки, устраивались на крышах, набивались в порожние вагоны, прицепленные к составу. Хлопот с этими крикливыми, бесцеремонными пассажирами у Федора Семеновича было очень много.

На длинных перегонах продотрядники могли немного отдохнуть. Время было зимнее. Рабочие теснились в своей теплушке у железной печурки и неторопливо разговаривали о войне, о проклятых акулах — капиталистах, не дававших покоя советской стране. Говорили о Питере, куда ехали, и, конечно, о хлебе.

О хлебе можно было говорить бесконечно, потому что каждый добытый продотрядниками мешок хлеба имел свою историю, часто удивительную и героическую.

— Вы про девичьи скирды слыхали? — спрашивал товарищей тихим голосом бледный рабочий, которого мучила болезнь сердца. — А я такие скирды видел. В тамошних вятских местах, да верст эдак за сто от чугунки, чего только не увидишь! Даже колдуны и то есть, честное слово. Ox и темная жизнь!

А с девичьими скирдами много хлопот было. Нам удмуртская беднота о них рассказала. Водился, значит, у них обычай такой — не у бедняков понятно, а у тех, что побогаче, — как родится в семье девочка, — ставят скирду хлеба на приданое, чтобы было с чем замуж выдавать. Стои́т этот хлеб годами; ветер его обдувает, мыши жрут, а трогать нельзя, — девичья скирда священная. Пошел я за деревню с одним мужиком из бедняцкого комитета; показал он эти скирды, так меня даже затрясло всего. Нет, ты подумай! Красную Армию кормить хлеба не наберем, в Питере дети с голодухи пухнут и помирают, а тут хлеб понапрасну стоит до свадьбы там или до морковкиного заговенья.

Взял я за бока председателя сельского совета. Нельзя, говорит, эти скирды трогать, возмутится народ, они священные же, как у нас считают.

Hy ладно, говорю, собирай сход.

Собрались. Я объясняю им про скирды, а они бороды скребут и молчат. Целую неделю я с ними разговоры вел, охрип вовсе, в конец сорвал голос, уж не говорю, а сиплю, как худой граммофон. Про социализм говорю, про нашу жизнь. Вашим дочкам такое приданое, объясняю, при новом строе на черта нужно будет. Они так заживут, что и помещице бывшей не снилось.

Hy что же? Пронял я их под конец. Вышел старик один, шапку на стол кинул: «Верно товарищ из Питера объясняет. Что скирды священные, это название одно, а советской власти подсобить — то дело и впрямь святое. Помещиков она прогнала? Прогнала. Землю нам дала? Дала. А ведь она же еще только начинается, советская жизнь-то. Окрепнет, еще того больше даст. Стыдно, значит, нам от советской власти скирды эти беречь».

— Сдали хлеб все-таки? — спрашивает кто-то из продотрядников.

— Сдали. Как же иначе?

— А меня ножом в бок саданули, когда вместе с бедняками кулацкий хлеб из ямы выгребал. Тоже в Вятской губернии было дело, — начинает рассказывать другой продотрядник.

— Не тебя одного, — замечает Федор Семенович. — Кулацкое оружие известно — нож да обрез. Ты скажи лучше, чего это мы опять встали в чистом поле? Надо к машинисту бежать.

Заготовка дров

Поезд действительно стоит на перегоне. Тихо. Только из какой-то теплушки в хвосте состава доносится задорный женский голос, поющий злободневную частушку:

— Слышишь, что про нас поют? — спрашивает Корсаков машиниста. — И верно, медленнее коровы плетемся. Почему остановка?

— Дрова кончились, — раздраженно говорит машинист. — На станции надо было взять запас, да там нет ничего. Думал, доеду до следующей, и не дотянул, — встречный ветер мешает.

— А дальше что? Так стоять и будем?

— Надо рубить дрова. Без них не поедем.

Федор Семенович смотрит на лес за полем. До него версты полторы, не меньше. Пока оттуда натаскаешь дров… Но делать нечего. Он быстро идет к своему вагону, вызывает товарищей, а потом направляется к теплушкам, прицепленным к хвосту состава.

— Пассажиры, выходите дрова рубить! — кричит он.

— Мы в дровосеки к тебе не нанимались! Нашел батраков тоже! — отвечают из вагонов.

— Коммунисты есть? Красноармейцы есть? Рабочие есть? — громко спрашивает Корсаков, и сразу из теплушек начинают выскакивать люди, но их все же немного. Большинство пассажиров — бабы с мешками, какие-то подозрительные мужчины неопределенного вида, тоже, видно, мешочники.

— Как же мы пойдем, почтенный товарищ? — спрашивает один из них елейным голосом. — У нас ведь с собой последнее добро. Везем деткам хлебца. Украдут же без нас хлебец.

— Оставьте кого-нибудь из женщин для охраны. И быстро все на работу. Каждый чтобы принес по две плахи. У нас дрова вместо билетов будут. Кто дров не принесет, в вагоны не пустим, — решительно заявляет Корсаков и для убедительности кладет руку на кобуру револьвера.

Его слова и этот жест оказывают действие. Ругаясь, кряхтя и споря, пассажиры вылезают из вагонов и толпой бредут к лесу, куда ушла уже быстрым шагом группа добровольцев вместе с паровозной бригадой и продотрядниками.

— Я останусь багаж сторожить! — кричит у одного из вагонов молодая баба. — Мне дрова рубить нельзя. У меня же дите грудное!

Она размахивает «дитем», запеленутым в толстое одеяло, так решительно, что пассажиры от нее отступают.

— А ну, дай сюда твое дите! — вдруг подскакивает к ней другая женщина, тоже претендующая на то, чтобы остаться в вагоне со своими мешками. — Интересное у тебя дите! Третьи сутки едешь, ни разу не пискнуло, ни разу есть не попросило.

Она вырывает у бабы сверток, распеленывает его, и под одеялом оказывается холщовый мешок с крупой…

Все-таки стараниями продотрядников доставка дров к паровозу налаживается. Одни пассажиры рубят и пилят деревья в лесу, другие несут дрова через поле и грузят на тендер паровоза.

Через два часа паровоз набирает пары и состав трогается. Он медленно движется мимо голых полей и перелесков. Опять где-то поют на мотив «яблочка» частушку про машину, которая шла из Тамбова. Но все-таки эшелон идет; он идет вперед вопреки всем препятствиям и везет хлеб — двадцать вагонов хлеба для голодающего красного Петрограда.