Если в донской станице спросить старого казака из тех, что воевали в конной армии вместе с Ворошиловым и Буденным, знал ли он Олеко Дундича, помнит ли, может ли рассказать о нем, казак покрутит седой ус и скажет:

— Знал ли красного Дундича? Да кто не знал его в первой конной? Помню ли его? Да неужели можно такого товарища забыть? А рассказать о нем… Вот это уже не так просто. Все рассказывать, — много вечеров на это нужно. Выбирать? Ну, попробуй-ка выбери!

Может быть, рассказать вам о том, как появился он в Красной Армии? Рассказать, как бросился с небольшим своим отрядом на целый германский полк и порубил его?

Или о том рассказать, как он один сшибался с десятком врагов? Или как из госпиталей бегал на фронт раненый? Так это же с ним раз двадцать случалось.

Или о том, как стрелял из револьвера и рубил обеими руками?

C медсестрой — к раненым бойцам

Верно о нем Климентий Ефремович сказал — лев с душой малого ребенка. Такой он и был, Олеко Дундич. Вам, может, про лазарет в Гвоздовке не приходилось слышать? Ну, о том и расскажу. Тот лазарет нам, значит, Дундич и спроворил. Ему же до всего было дело, что товарищей касалось.

А в Гвоздовке о ту пору стоял девятнадцатый кавполк. Как раз после боя остановился. Жаркий бой вышел, казаки с казаками рубились — наши красные буденновцы и белые казаки Мамонтова генерала.

Много казаков головы в тот день сложили, а поранено еще больше было. Hy и Дундича поранили, как не убили только. Он же в самое пекло все время лез. Ox и накрошил он мамонтовцев, ну просто на удивление!

А в Гвоздовке, значит, решил Дундич лазарет наведать. Может, перевязаться хотел или дружков боевых задумал навестить. Только какой уж лазарет там был? Название одно. Врача полк о ту пору лишился и фельдшера тоже и лекарств никаких не осталось, разве что какая-нибудь присыпка для вновь роженных, потому что бойцам в ней, конечно, надобности нет.

Зашел Дундич в лазарет, в хату, где раненые казаки положены. Воздух густой, человеку с воли продохнуть невозможно, темно, люди на полу один возле другого вповалку лежат.

Постоял Дундич, постоял в избе и вышел бледный, лицо такое, точно его второй раз полоснули. Под вечер уж дело было. Дотемна по деревне ходил Дундич, а как стемнело, — заседлал коня и за околицу рысью.

Потом мы узнали, — к Мамонтову отправился он непрошеным гостем на хутор Черный. Как там все получилось, расписать не берусь, — сам не видел, а Дундич о своих делах рассказчик плохой был. Вот о других сказать или песню спеть — это он мастер.

Так что долго ли, коротко ли, а доскакал он до хутора, коня привязал, а сам пошел на поиски, — где там у них лазарет белогвардейский. Ему к белым ходить не впервой было, — пройдет мимо караулов таким гоголем, что те только моргают глазами и козырять торопятся, — за важного офицера принимают.

Нашел он лазарет. На полках лекарства английские да французские — какие хочешь. В приемной сестра милосердия сидит — в косынке с красным крестом, по полной форме.

C этой сестрой, видно, получился у Дундича деликатный разговор. Что он ей говорил там, врать не буду, но только сгреб красный Дундич сестру это со всей аптекой, с французскими порошками и английскими мазями, завернул в свою мохнатую бурку и прямо в Гвоздовку галопом.

Привез он сестру ни мертвую ни живую от страха, а сам смеется, хохочет:

— Худо тебе, девушка, не будет. Целы твои банки-склянки? Hy и хорошо. Лечи наших красных казаков. Это не мамонтовские головорезы. На совесть лечи, чтобы все здоровы были.

Вот какой был наш товарищ — красный Олеко Дундич.

─────