Мы, конечно, удрали сразу, как появилась возможность. А она появилась: к Ильсоре пришла её преподавательница рисования, пригласила остаться и нас, но у них с Ильсорой был специфический интерес. Они достали десяток модных журналов и принялись доделывать эскиз какой-то шляпки.

Лэрик тут же фыркнул:

— Меня увольте!

Нет, ну так-то хорошая шляпка, зря он. Я сказал:

— Вот цвет у перьев шикарный просто. Только мы ж не умеем. Давай потом порисуем морские пейзажи с натуры, а, леди Ильсора?

Почему-то это её ужасно обрадовало. Она прямо высветилась:

— Ты, Валиен, такая лапушка! Договорились!

Глейза сказала:

— Надо же. На пленэр с нами пойдёшь?

И Ильсора даже не огрызнулась, а довольно мирно сказала:

— Ну… не знаю, я попробую, во всяком случае. Если ты не станешь кусаться.

Глейза усмехнулась устало, но не зло. Королева, кажется, удивилась, но только приподняла бровь, без всяких попыток нас одёрнуть. Достала шкатулку с валиками для фонографа и валик оттуда вынула.

— Полагаю, — сказала Ильсоре, но вообще-то нам всем, — что эти любители болтать языком могут валить и болтать, а мы с тобой, дорогая, послушаем леди Сэглину. Драгоценный голос, не так ли?

И Лэрик неожиданно сказал:

— Это да. Голос мощный. Тёмное мерцание такое…

— Ну надо же! — ещё больше удивилась Вирелла. — Ты можешь быть любезным? Воистину чудны дела твои, Господи!

— Если меня не ловить и не хватать, я мирный, — сказал Лэрик.

— Ах, только и дела у меня что ловить тебя! — фыркнула Вирелла. — Хотите идти — идите, хотите слушать — оставайтесь, нечего стоять в дверях.

Мы свалили, конечно. Нам обязательно надо было обсудить многое. Но мне показалось…

— Валиен до изумления хорошо действует на маму, — сказала Глейза. — Она сегодня ни разу не попыталась вцепиться мне в горло.

Тёмное бархатное контральто Сэглины слышалось и в коридоре вагона, и даже в нашем купе, хоть и глухо: говорить можно было совершенно спокойно.

— Да, — кивнул Лэрик. — Даже удивительно.

— Может, потому что Даурин остался в Святой Земле? — сказал я. — Он её подкручивает и злит, заметно же.

— Это тоже, — сказала Глейза. — Но в прошлый раз его отсутствие ей не помешало.

— Да точно, — сказал Лэрик. — Ты ей вчера понарассказывал всякого, сегодня малюткину шляпку похвалил… рыцарское воспитание, она падка на такие штуки.

— А ещё мама любит горяченькое, — хмыкнула Глейза.

Никто не стал спорить. Мне показалось, что августейшие чуть-чуть успокоились и развеселились.

Зато Рошер молчал и хохлился. Даже хуже того: он почти ничего не съел за завтраком, хотя, в отличие от августейших, обычно не страдал упадком аппетита. И, когда мы вернулись в их с Глейзой купе, немедленно уселся на диван в обнимку с Глейзой, просто как плюшевого мишку её обнял и прижал — будто пытался греться благодатью.

А благодать его не забирала, как человека, у которого уж совсем паршиво на душе, не берёт ром.

И я думал, что хорошо его понимаю: мне сейчас ужасно не хватало Шельда или Лео, умных взрослых. Я чувствовал себя той самой малой и недоразвитой деточкой, которую надо изображать, чтобы безопасно выглядеть — кой демон! Я и есть безопасный! Мы все — безопасные! Дети, заблудившиеся в темноте!

Я думал, что и Рошер думает что-то в таком роде. Но тут Глейза его спросила:

— Послушай, муж, ты не заболел? Кажется, я никогда тебя таким не видела. Тебя знобит?

Рошер поцеловал её в макушку.

— Здоров я. Думаю.

А глаза больные совершенно.

— Слушай, сюпруг, — встревожился и Лэрик, — мне ты вообще не нравишься. Ты думаешь про тех? Про мёртвых, да?

Рошер кивнул:

— Я думаю про всё. Чем больше думаю — тем хуже мне, ребята.

И я понял: нет, у него, видимо, совсем свои какие-то мысли. У него подход особый, я это уже видел. Возможно, Рошер понял то, до чего мы не допёрли ещё.

— Рошер, — сказал я. — Думай вслух, а?

Рошер чуть улыбнулся:

— Чтоб мне одному не мучиться? Но… хорошо. Думаю я вот что: эти мертвецы в железе — это же разработано и делается для войны, да?

— Да Бог знает! — возразил Лэрик. — Если это каторжники, так, может, для любых тяжёлых работ… они же без оружия стояли…

Рошер кивнул:

— Если у тебя есть штык, то им так-то можно и дырочки в ремне прокалывать. Даже удобно. В мирное время он, может, больше низачем и не нужен…

— Допустим, для войны, — сказала Глейза. — Даже наверное для войны. И что?

Рошер вздохнул.

— Хорошо. А вот это заклинание… «Спит король Лагриан, спят рыцари Золотой Розы»… Оно ведь тоже военное… военная разработка, да? Шикарная. Если правда такой охват, что можно враз усыпить пассажиров идущего поезда-то…

— Очень похоже, что военная, — сказал я. — Страшная штука так-то… вспоминаю — и мороз по коже.

— Допустим, военная, — фыркнул Лэрик. — Ну и что?

— А почему я, младший офицер, об этом до сих пор даже не слышал? — тихо сказал Рошер. — Ни от кого. Ни разу.

— Секретная? — как-то растерянно спросила Глейза.

— Наверное, есть какие-то особые части… — так же растерянно сказал Лэрик.

Я промолчал. Меня снова начало накрывать ужасом, хоть я и не до конца ещё понимал, к чему Рошер гнёт.

А Рошер кивал, глядя на Лэрика:

— Конечно. Даже не сомневайся. Есть особые части с мертвецами, потому что ужасно глупо не использовать такое, если у тебя есть. И люди, которые умеют вот так… усыплять… И уж наверное оно всё секретное. И с той стороны тоже есть что-то жуткое и секретное… мертвецы-то точно… и утопленники… И я учился восемь лет. И за восемь лет мне даже не заикнулись ни разу, что вот я, простой парень, младший офицер, должен делать, если, допустим, наши позиции атакуют мертвецы. Что делать-то с ними? Их пулемётной очередью, например, можно скосить? Или они встанут всё равно? Или что?

По-моему, у нас всех одинаково дар речи отшибло. А Рошер вздохнул и поёжился, как от холода. И продолжил:

— А взять заклинание про рыцарей Золотой Розы? Вот у меня устав караульной службы. Где там хоть ползвука про то, что моих солдат могут усыпить заклинанием? И что мне делать-то с этим? Если, например, враг атакует, а гвардейцы спят, что мне делать-то тогда⁈ Допустим, у нас это секретное. А у врага? Что у него ещё есть? Я не знаю. Я вообще не знаю, ребята.

Глейза поцеловала его в висок.

— Ну что ты, Рошер… ты же заканчивал гвардейский корпус… прости, но ведь королевские гвардейцы — декоративные солдаты. Ты же сам говорил: строевая подготовка, танцы… для балов и парадов…

Рошер кивнул, безнадёжно.

— Ага. Оловянные солдатики, ать-два… выправка, форма красивая. Только ведь на войну нас немедленно отправят, как только начнётся заваруха. И живых людей дадут под команду. И что мы с ними будем делать, конфетка? Нас ведь учили командовать людьми, ребята. Устав. Общевойсковое. Окапываться, оборону занимать… от вражеской, например, кавалерии, — и нервно усмехнулся. — Нам восемь лет твердят: вы — авангард. Вы — заслон. За вами страна. А я думаю про всё это… Какой мы заслон, ребята? Зачем нас учили восемь лет? Чему? Мы — смертники.

— Наверное, других-то учат иначе, — заикнулся Лэрик.

— Кого? — Рошер взглянул на него больными глазами. — Я же не в закрытой коробочке всю жизнь просидел. У меня друзья есть, разные ребята… Фрайг из королевского артиллерийского… Дамьен — пехотный поручик сейчас… Секретность, я понимаю. Но другу сказали бы: слышь, если вдруг атака мертвецов — ты же знаешь, что делать, да?

— Я не понимаю, — тихо сказала Глейза. — Прости, малыш, не понимаю, как так…

— А я понимаю, — сказал Рошер. — Начнётся война — и кирдык немедленно всему командному составу. Командование возьмут Псы. Клир. Нам же вбивали в башку все эти годы: главное начальство — они, они, они. Капеллан важнее, чем ты, а Пёс главнее, чем генерал. Вот и всё. Нас просто грохнут всех, в первые же дни, а командовать будут те, кто знает, что делать. Вы ведь сами говорите: они ведьмаки. Ну и всё.

— А зачем⁈ — выпалил Лэрик в настоящем ужасе.

— Не знаю, — сказал Рошер. И голоса не повышал, и не дёргался особо. Спокойно, устало. — Вы же правы, ребята: других впрямь учат иначе. Только их не в кадетских и юнкерских, их в семинарии учат. Или где там ещё учат ведьмаков. Есть какие-то места, которые курирует клир. Вот там у них будет свой офицерский состав.

Вот тут-то меня и осенило!

— В том и дело, что офицерский состав! — выпалил я. — У тебя же все друзья — старая аристократия, да, Рошер?

— Ага, — кивнул он. — Плюс-минус. Не все богатые, но почти все — дома с военной историей. Дом Солнечных Струн же тоже — прадед в Перелесье воевал в своё время, в экспедиционном корпусе…

— Вот да, — сказал я. — И ты с твоими заслуженными предками как будто кому-то из ведьмаков шипучку в морду выплеснул?

Рошер даже улыбнулся чуть-чуть:

— Было дело…

— Вот, значит, вы какие, — сказал я. — Военная аристократия. Ведьмаку — шипучку в морду, если девушку оскорбил… А если кто-то предать захочет, так ведь и хлопнуть можно, да? Стрелять же вас учили?

— Конечно, — сказал Рошер. Он даже как-то встряхнулся и выглядел живее.

— А если какая-нибудь компашка упырей из клира решит открыто взять власть? — спросил я. — Вы ж попрётесь умирать за короля, да?

— А что? — усмехнулся Рошер. — Некроманты тоже травятся свинцом, если правильно доставить правильную порцию.

— Ребята, — сипло сказал Лэрик. Голос у него сорвался, он кашлянул. — А вам не кажется, что нас выперли из столицы перед заварушкой?

— Не думаю… — медленно сказала Глейза. — Зато сейчас поняла, почему отец считает, что надо как можно дольше оттягивать войну.

— Между прочим, — сказал я, — я точно знаю, кто будет командовать и где их учат.

На меня посмотрели.

— ИсПрав, — сказал я. — Ты же сам определил, кто там сидел на мотопеде, Рошер. Служба исполнения правосудия. Это ведь он навёл морок. И мертвецов, получается, тоже он вёл, верно?

Лэрик свистнул:

— Такие орлы, как сюпруг, с такими презренными тварями, как тюремные охранники, не общаются же никогда, да?

Рошер скривился:

— Не пойдёт же аристократ несчастных грешников по мордам хлестать…

Лэрик понимающе покивал.

— Ещё слова же всякие… «сторожевые шавки» там… «псина сутулая» звучит как оскорбление Псов Господних, да?

— Ну да, — усмехнулся Рошер. — Вертухаев вообще-то запрещено называть «шавками», можно дисциплинарное взыскание схлопотать…

— «Вертухай» — тоже хорошее слово, я считаю, — сказал Лэрик. — И что-то мне подсказывает, что беззащитному грешнику по морде тебе офицерская честь запрещает, а исправу разрешает, нет? Он, тем более, вооружённый…

Рошер даже смутился малость.

— Представляете, как они ненавидят армейцев? — сказал Лэрик. — Мол, чистоплюи мерзкие, ля-ля-ля… Твои приятели из инфантерии или из артиллерийского, с которыми ты эль жрёшь и девиц обсуждаешь, тебе бы всё рассказали, конечно. И в бою бы прикрыли. А вот исправ, мне кажется, лучше сдохнет в конвульсиях, чем будет армейцу объяснять что там как с мертвецами. Скажи, я прав?

— Наверное, — неохотно согласился Рошер.

— А они знают всё, — задумчиво сказала Глейза. — Вообще всё ведь… они и работяги с закрытых военных заводов. Только между ними большая разница: работяга сам может оказаться в этих… колоннах… а исправ — вряд ли.

— А представляете, какие там сволочи служат! — вдруг озарило Рошера. — Вдесятеро гаже, чем я думал! Упырюги! Они же и убивают грешников, наверное… И всё вот это…

— Такие ребята, как Рошер — старая королевская армия, — сказал я. — Они королю присягу давали, но дело не в присяге, они просто… ну вот они по-другому заточены. А ИсПрав, я думаю — это армия клира. Годная и готовая. И таким, как Рошер, они на войне в спину стрелять будут, если вдруг враги не справятся.

— Разобрались, — кивнула Глейза. — Только что делать, всё равно совершенно непонятно. Безнадёга…

— Отец наверняка всё понимает, да и Шельд тоже, — сказал Лэрик.

Рошер вздохнул:

— А вот мои родители, мне кажется, пойдут за клир, случись заварушка… Правда, мои друзья — точно нет. Гвардия клир не любит… да и армия, чего уж…

— Ну! — Лэрик только руками развёл. — Ну вот я ж говорил! Ну говорил! Гвардия клир не любит, гвардия для клира опасна! Ну и что делать-то с ними?

— Я вот думаю, — сказал Рошер, — что надо письма писать всем моим друзьям… Но что я им напишу? Что кругом измена? Что нас всех подставляют? Ну измена, ну подставляют… защититься-то как? Я уж даже не знаю, от кого важнее нам защититься: от чужих или от своих, что ждут, когда в спину ударить…

Он сидел в обнимку с Глейзой, она гладила его по голове, волосы перебирала, он целовал её пальцы — а его лицо не менялось совершенно. Та же усталая безнадёжность. А я думал: вот же он, Рошер. Он храбрый, умный, ответственный. Он умеет делать выводы. Никакой не мямля, никакой не слюнтяй. Гвардейский офицер.

Весь этот кошмар вокруг его как-то вытащил, очистил. И Рошеру, конечно, очень худо, понятно, всем нам худо — но вдруг эти его мрачные мысли сработают как щит от чрезмерной благодати?

Ну должно же в этом кошмаре быть хоть что-то хорошее? Хоть капелька?

Я стал листать тетради Сэдрика. Искать, нет ли там чего про ходячих мертвецов в железе или про заклинания сна. Про сон не нашёл. Но про мертвецов — прям да!

И немедленно объявил ребятам:

— Слушайте, Сэдрик пишет: «Запомни, — тут в рамочке у него, — атакующего кадавра остановишь кровью и обычной заупокойной молитвой: „Покоя сим костям во имя милосердия“. Один кадавр или несколько — не играет роли, они лягут все. Воздействует на том расстоянии, которое позволяет слышать голос».

— Виват Сэдрик! — радостно заорал Рошер.

Глейза захлопала в ладоши.

— Ого! — поразился Лэрик. — То есть, если ты будешь громко орать, то целую армию мертвяков можешь упокоить? Кру-уто!

— Уже кое-что, да? — сказал я гордо. — По-моему, я вправду это смогу.

— Читай дальше, — сказал Рошер. Он встряхнулся, кажется, у него появилась надежда. — Ты читай и запоминай, а если найдёшь что-нибудь такое, что может сделать простой человек — это я себе запишу. Сэдрик — парень что надо был.

И они тихонько играли в три глазка, чтобы мне не мешать, а я читал — и меня как будто немного отпускало. А поезд летел сквозь мутную осень, но вдруг в окна заглянуло вечернее солнце.

Тёплые косые лучи.

И в дверь купе сунулась Ильсора:

— Леди и мессиры! — возгласила она. — Мы приближаемся к предгорьям. Скоро границу Святой Земли пересечём!

Мы все выглянули в вагонное окно. Даже как-то дёрнуло — и побежали в тамбур, открыли вагонную дверь, выглянули в неё.

Горы, Драконий Хребет, уже вздымались на горизонте. У меня дух захватило от какого-то странного чувства.

От дорожной тоски? От дурных предчувствий? Совершенно непонятно.

Мы скоро пересечём границу, вот что…