Шла на очередной обход с картами под мышкой и стаканчиком кофе в руке, он был первый за

день, а уже третий час дня. Смена катилась ровно, без неожиданностей.

После вчерашнего я выстроила внутри себя что-то вроде дамбы: плотную, надежную стену из

привычных дел, привычных маршрутов, привычных слов. Пока я двигалась и работала, дамба

держалась.

Третья палата снова была последней в списке. Услышала голос еще за дверью, не разобрала

слов, только интонацию, легкую, смеющуюся, с теми певучими подъемами, которые бывают у

людей, умеющих рассказывать истории так, чтобы слушатель улыбался прежде, чем доходит суть.

Голос Алины я уже научилась узнавать безошибочно, открыла дверь.

Алина сидела на стуле у кровати Николаева, вполоборота к нему, и рассказывала что-то про

поездку к бабушке в деревню. Руки она держала на коленях, но говорила живо, с жестами, с

паузами в нужных местах. Молодая, свежая, в халате, который на ней выглядел иначе, чем на

всех остальных.

Тимофей смотрел на нее и улыбался.

Не та его обычная усмешка, острая и немного опасная. Не холодная полуулыбка человека,

который нашел в чем-то легкую добычу для иронии. Просто улыбка. Живая, почти мягкая. Лицо

было другим: открытым, без привычного панциря.

Я не знала, что он умеет делать такое лицо. Мне понадобилась секунда, чтобы взять себя в

руки. Одна секунда, которую я потратила на то, чтобы шагнуть в палату с выражением человека,

которому все равно.

— Алина, у вас пятая палата не отмечена в журнале.

— Я только на минуту заглянула, Марина Васильевна, — она обернулась без испуга, встала

легко.

— Минуты складываются в рабочее время. Будьте внимательнее.

Она кивнула и вышла, бросив через плечо Тимофею что-то вроде «потом расскажу». Он едва

заметно кивнул.

— Как бок?

— Нормально.

Я не стала переспрашивать про «терпимо». Просто записала. Спросила про температуру, про

сон, про упражнения с Геннадием Петровичем. Он отвечал коротко, я записывала. Все было

профессионально, четко, по делу.

Он молчал иначе, чем обычно. Не с вызовом, не с тем своим прощупывающим вниманием. Просто

молчал и смотрел, и я чувствовала этот взгляд, но не поднимала глаза от карты.

— Завтра добавим нагрузку на плечо, — сказала. — Геннадий Петрович предупрежден.

— Хорошо.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда до завтра.

Закрыла карту и вышла, ровно, спокойно, профессионально. В коридоре не остановилась у своей

стены. Прошла прямо до ординаторской, закрыла за собой дверь и села на стул у стола.

Поставила перед собой стаканчик с кофе, который так и не выпила. Посмотрела на свои руки.

Они лежали на столе, обе, ладонями вниз, руки хирурга. Я никогда не делала маникюр длиннее

двух миллиметров, потому что нельзя. Никогда не носила кольца на дежурстве.

Кожа чуть суховата от постоянной обработки, у основания указательного пальца правой руки

давний маленький шрам от скальпеля, первый курс ординатуры. Руки, которые умеют делать то,

что умеют немногие. Руки, которыми я вытащила десятки людей с того края, откуда не

возвращаются.

Я смотрела на них и думала о том, что они никогда не были красивыми. Встала. Вышла из

ординаторской, прошла по коридору до туалета в конце крыла, не тот, которым пользовался

персонал у поста, дальний, там почти никогда никого не было. Вошла, закрыла дверь на

щеколду.

Зеркало над раковиной было небольшим, прямоугольным, в металлической рамке. Обычное

госпитальное зеркало, без прикрас. Я подошла и посмотрела на себя. Смотрела долго.

Тридцать четыре года. Под глазами то, что не скрывает ни один консилер, если хорошо

присмотреться: усталость, вросшая глубже, чем косметика достает. Волосы убраны в небрежную

косу, несколько рыжих прядей выбились и лежат вдоль шеи.

Лицо красивое — я знаю это объективно, мне говорили, и зеркало не спорит. Но красота у меня

резкая, взрослая, с характером. Не та, от которой мужчины улыбаются мягко и открыто.

Ниже был белый халат, который скрывает то, что я давно привыкла считать проблемой. Пышные

плечи, грудь, которая всегда была больше, чем мне казалось нужным. Талия, которую я когда-то

пыталась спрятать широкими пиджаками и перестала после тридцати, потому что стало все равно.

Бедра.

Я смотрела на себя и думала об Алине.

Двадцать три года. Та легкость, которая бывает только тогда, когда тело еще не успело стать

полем битвы с самой собой. Тонкая, высокая, с этой улыбкой без дна. Она входит в палату и

просто существует в ней легко, естественно, как будто ее появление само по себе уже подарок.

А потом я вспомнила женщину у кафе. Светловолосую, в платье в цветок, с большим круглым

животом. Молодую, тоже легкую. Ту, которую Игорь держал за руку и на которую смотрел так,

как не смотрел на меня даже в самом начале.

Два образа встали рядом в голове, и между ними вдруг обнаружилось что-то общее — какое-то

качество, которого не было у меня. Легкость. Незамутненность. Отсутствие всего того, что я

таскаю с собой годами: усталость, история, броня, привычка справляться в одиночку, потому

что рассчитывать больше не на кого.

Игорь сказал: тебе не нужна семья. Он имел в виду другое. Он имел в виду: ты слишком

сложная, слишком много, слишком занята собственной силой, чтобы оставить место для кого-то

рядом.

Может, он был прав.

Я стояла перед зеркалом и не отводила взгляда от своего лица. Это важно, не отводить.

Смотреть честно, без жалости к себе и без самобичевания, просто смотреть и понимать то, что

есть.

Есть вот что: сорокадвухлетний капитан спецназа лежит в третьей палате и улыбается молодой

медсестре так, как никогда не улыбался мне. И это нормально, это логично, это даже в

какой-то степени правильно. Алина молодая, незамороченная, без истории, которую приходится

угадывать слоями, с ней легко.

Со мной никогда не было легко и не будет. Это я знаю о себе точно. Ну конечно.

Два слова, которые сложились сами, тихо, без надрыва. Не вопрос, не претензия. Просто

констатация, которая встала на место с той же точностью, с которой встает диагноз, когда

смотришь на снимок и все сразу становится ясно.

Ну конечно не я. Зачем я, если есть Алина. Зачем усложнять, если можно не усложнять.

Я не плакала. Слезы были бы проще. Слезы это выход, эмоция, которая проходит и уносит

что-то с собой. То, что я чувствовала, не проходило. Оно просто стояло внутри, плотное,

тяжелое, без названия и никуда не собиралось.

Открыла кран, набрала в ладони холодной воды, умылась, посмотрела на себя еще раз. Доктор

Маслова. Заведующая хирургическим отделением. Тридцать четыре года. Хороший врач. Одинокая

женщина.

Все это было правдой. Со всем этим можно жить, я умею. Закрыла кран, вытерла руки, открыла

щеколду.

В коридоре было тихо. Из дальней палаты доносился телевизор. У поста Оля разговаривала

вполголоса с кем-то из дневной смены. Обычный госпитальный день, ничего особенного.

Пошла по коридору обратно. Проходя мимо третьей палаты, я не замедлила шаг и не ускорила,

дверь была закрыта, за ней была тишина.

Дошла до ординаторской, забрала карты. Выпила холодный кофе до дна, не почувствовав вкуса.

Надо было работать.

Я всегда умела работать. Это было единственное, что никогда не подводило — ни тогда, когда

ушел Игорь, ни сейчас, когда что-то тихое и глупое, что успело завестись внутри за эти две

недели, получило ответ прежде, чем успело оформиться в вопрос.

Ответ звучал просто. Ну конечно.