Дни до пересдачи тянулись как резиновые. Глеб впервые в жизни ощутил, что такое время, которое нечем заполнить. Раньше его дни были расписаны с точностью до минуты: встречи, вечеринки, спортзал, смена девушек, смена машин, смена настроений. Теперь, когда отец заблокировал карту, а кредитки превратились в бесполезные куски пластика, время застыло.

Он сидел в своей съёмной квартире — которую, кстати, отец тоже обещал перестать оплачивать в конце месяца, — и тупо смотрел в конспекты, которые скачал с университетского портала. Слова расплывались, термины не желали укладываться в голове, а мысли то и дело сворачивали не туда.

На Еву. На её голос, когда она кричала в коридоре: «Я ненавижу тебя, Смирнов!». На её глаза, когда она ударила Валеру. На её фигуру в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной узлом на груди.

— Концентрируйся, — сказал он себе вслух и снова уставился в конспект.

В конспекте было написано про договорное право. Глеб прочитал один абзац три раза и понял, что не запомнил ни слова.

— Чёрт.

Он захлопнул ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца — холодное, непроницаемое, с желваками, которые ходили ходуном, когда он говорил о «бездаре, который не способен даже университет закончить».

— Ладно, — сказал Глеб, открывая ноутбук. — Ещё раз.

И он читал. Читал до тех пор, пока слова не начали складываться в предложения, а предложения — в смысл.

•••

В это же время в конном клубе Ева таскала (хотя больше возила по земле) мешки с комбикормом. Это была её терапия. Когда тело работает на пределе, голова отключается. Никаких мыслей о несданном экзамене, о пожаре, о Глебе Смирнове, который смотрел на неё в том особняке так, будто видел впервые.

— Молния, иди сюда, — позвала она, открывая мешок. Тяжеловоз, услышав шуршание, оживился, подошёл и ткнулся мордой в её плечо. — Держи, обжора.

Молния взял яблоко, хрустнул, и его тёплое дыхание обдало Евину щеку. Она прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.

— Что же мне делать, а? — прошептала она. — Экзамен этот, деньги, дедушка... Этот Смирнов ещё со своим пожаром...

Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух.

— И то верно, — вздохнула Ева. — Ничего. Справлюсь.

Она перекидала мешки, проверила копыта, расчесала гриву, провела небольшую тренировку для лошадей, и только когда солнце начало клониться к закату, пошла в дом. Сначала в душ, затем — переодеваться и ехать в пекарню.

Нина Васильевна встретила её с привычной улыбкой.

— Ева, милая, Денис в прошлый раз так помог! Всю бухгалтерию разобрал, даже я не ожидала.

— Денис? — удивилась Ева. — Правда?

— Правда-правда. Сказал, что ты его попросила, а для тебя он всё сделает.

Ева почувствовала, как щёки заливает краска.

— Нина Васильевна, ну зачем вы...

— А что такого? — бабушка хитро прищурилась. — Парень хороший. Работящий. А главное — на тебя смотрит как на икону.

— Нина Васильевна! — Ева уже не знала, куда деваться от смущения, — Он и на вас так смотрит. Может быть, он и в вас влюблён? — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Ладно-ладно, молчу. В конце концов, сердцу не прикажешь. — Бабушка вздохнула. — Ты иди, работай. Сегодня много заказов.

Ева надела фартук, завязала волосы в хвост и вышла в зал. Запах ванили и корицы, звон посуды, лёгкая суета — здесь всё было привычным, понятным, предсказуемым. Здесь не было места Глебу Смирнову, его насмешливым глазам и странным взглядам, от которых у неё каждый раз перехватывало дыхание.

Она работала до закрытия, а потом сидела в подсобке, листая конспекты и повторяя билеты. Денис заглянул два раза — принёс чай, потом печенье, — но она только кивнула, не поднимая головы.

— Ты молодец, — сказал он на прощание. — Сдашь.

— Спасибо, — ответила она, не глядя.

И продолжала учить.

Утро пересдачи выдалось хмурым. Небо затянуло тучами, моросил дождь, и даже листья на деревьях казались какими-то блёклыми, недовольными. Ева приехала в университет за час до начала, чтобы спокойно повторить самое сложное. Она сидела на подоконнике в коридоре возле аудитории, в одной руке держала распечатанные конспекты, а другой прижимала к уху телефон.

— Нет, вы меня послушайте! — говорила она в трубку, и голос её был резче, чем она хотела. — Сено должно быть доставлено сегодня. Сегодня, понимаете? Иначе мне нечем кормить лошадей. Нет, меня не интересует, что у вас сломался грузовик. Меня интересует, где мои четыре тюка!

Она слушала ответ, и её брови ползли вверх, а лицо становилось всё более сердитым.

— То есть вы предлагаете мне ждать до понедельника? А чем мне кормить животных три дня? Воздухом? Сеном из ваших извинений?

В этот момент Глеб поднялся по лестнице, свернул в коридор и увидел её. Ева сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, в джинсах и белом топе, с пучком, который слегка растрепался, но выглядел мило. Она смотрела в конспекты с таким видом, будто от этого зависела её жизнь. И при этом она размахивала свободной рукой, споря с кем-то по телефону, и в её жестах было столько энергии, что Глеб невольно улыбнулся.

— Нет, вы меня не поняли, — продолжала Ева. — Я не прошу, я требую. Сено должно быть сегодня. Сегодня вечером. Иначе я нахожу другого поставщика. Да, прямо сейчас. Да, я подожду.

Она замолчала, слушая, и в этом молчании было что-то напряжённое, как у охотника, который ждёт, когда добыча сделает неверный шаг.

Глеб стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стене, и наблюдал. Ева его не замечала. Она была полностью погружена в свой разговор, и это было забавно — видеть её такой, беззащитной перед поставщиками и одновременно жёсткой, деловой, не терпящей возражений.

— Хорошо, — сказала она наконец, и её голос стал спокойнее. — Жду. Если к шести не будет, я звоню вашему директору. Договорились.

Она сбросила вызов, выдохнула и снова уставилась в конспекты. И только через несколько секунд заметила тень, которая упала на страницу.

— Привет, девочка с фермы, — раздалось над самым ухом. — Скучала по мне?

Ева вздрогнула, чуть не выронив из рук телефон. Конспекты рассыпались по подоконнику, и она резко обернулась, оказавшись лицом к лицу с Глебом, который нависал над ней, нагло улыбаясь.

— Только в твоих мечтах, — выпалила она, хватаясь за край подоконника, чтобы не упасть.

— О, нет, Золотова, — Глеб прищурился, и в его глазах заплясали те самые чертики, от которых у неё всё внутри переворачивалось, — в моих мечтах ты теперь только в секси-костюме ковбойши.

Кровь бросилась в лицо. Ева чувствовала, как щёки горят, но не могла ничего с собой поделать. Она ловко спрыгнула с подоконника, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не знала, что это твоя вечеринка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если бы я знала, я бы...

— Задержалась подольше? — перебил Глеб, и его улыбка стала шире.

— Я бы подожгла тебя вместо шторы.

Глеб рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Ева смотрела на него и чувствовала, как её гнев, ещё секунду назад такой горячий, начинает остывать, сменяясь чем-то другим. Чем-то, чему она не хотела давать имя.

Она замялась. Её улыбка, дерзкая и колючая, стала мягче, неувереннее.

— Слушай, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которых Глеб раньше не слышал. — Я оказалась у тебя дома случайно. Ася нашла подработку, и нам пришлось нарядиться в этот костюм...

— Горячих фермерш? — подсказал Глеб.

— Полуголых идиоток, — поправила Ева, и он снова усмехнулся. — Но я не об этом. Я просто... ну... в общем, я не планировала сжигать твой дом. Правда.

— Я знаю, — сказал Глеб, и его голос стал серьёзнее.

— Я пока не могу возместить ущерб, — продолжала Ева, глядя куда-то в сторону, на его плечо, только не в глаза. — Да и деньги тебе вряд ли нужны. Но если нужно, я могу тебе чем-то помочь... ну, не знаю, может, отработать или...

Она замолчала, чувствуя себя неловко. Глеб смотрел на неё и вдруг подумал: «Деньги бы мне сейчас не помешали, Евочка. Очень даже не помешали». Но вслух сказал другое:

— Золотова, ты так извиниться пытаешься?

— Что? — Она вскинула голову, и её глаза снова стали колючими. — Нет. Конечно нет. Это ведь не моя вина. Это твой друг приставал, это он разлил алкоголь, это он...

— Я понял. Здесь ты права, — перебил Глеб.

— Я просто... Спасибо, за то, что помог выбраться, когда я застыла на месте, — Она запнулась, посмотрела на него. И на секунду ей показалось, что его маска наглого мажора треснула, но лишь на секунду. Затем уголки его губ снова дрогнули, а молчание затянулось. Лицо Евы стало растерянным и она поспешила добавить. — Хотя ладно. Забудь. Это вообще ты виноват. Не надо было бить своего дружка.

Он усмехнулся. Может, и не надо было, но по-другому пьяный Валера понял бы вряд ли. К тому же, в тот момент, он почувствовал, что должен её защитить. Даже если она не нуждалась в защите и была слишком гордой для этого.

— Ева, — он шагнул ближе, и она почувствовала запах его парфюма — кедр, горьковатый, тёплый. — Мне плевать на сожжённые шторы. Я не буду требовать с тебя компенсации. И ты не обязана передо мной оправдываться. И благодарить тоже не обязана, хотя, честно, я польщён.

Она смотрела на него, не понимая, к чему он клонит.

— Но... — Глеб помедлил, подбирая слова, — ты правда можешь мне помочь. Хотя моя просьба может показаться странной.

— Что за просьба? — настороженно спросила Ева.

— Ты не бей сразу, ладно? — Он поднял руки в примирительном жесте. — Выслушай сначала.

Ева подняла бровь. В её глазах читалось недоверие, но и любопытство тоже.

В этот момент в конце коридора показался профессор. Он шёл не спеша, с папкой под мышкой, и вид у него был такой, будто пересдача была для него не обязанностью, а досадным недоразумением.

— Здравствуйте, — бросил он, проходя мимо, и, не дожидаясь ответа, открыл дверь аудитории и скрылся внутри.

— Потом, — сказал Глеб, кивая на дверь. — Сначала экзамен.

Ева вздохнула, подобрала конспекты и пошла в аудиторию. Глеб — за ней.

Внутри уже сидели студенты — человек пять, такие же пересдающие, с бледными лицами и зажатыми в руках шпаргалками. Ева села за четвертую парту, Глеб — рядом. Она удивлённо посмотрела на него.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — она отвернулась.

Профессор раздал билеты. Ева взяла свой, пробежала глазами и облегчённо выдохнула — всё знакомое, всё учила. Она быстро начала писать, выводя аккуратные строчки, цитируя кодексы, ссылаясь на статьи. Глеб рядом тоже что-то писал, но медленно, с паузами, часто заглядывая в билет и обратно в лист.

Ева, закончив, покосилась на его работу. Три строчки. Неровных, корявых, с зачёркиваниями.

— Зачем это? — спросила она негромко, чтобы не привлекать внимания. — Притворяешься обычным студентом?

— Сегодня я и есть обычный студент, — ответил Глеб, не поднимая головы.

— Деньги забыл? — усмехнулась Ева.

— Почти как ты зачётку.

Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбки.

— Заткнись, — сказала она, толкнув его локтем. — Но ты правда собрался отвечать?

— А не заметно? — Глеб кивнул на свой лист.

Ева заглянула в его билет. Вопросы были несложные, но судя по тому, что успел написать Глеб, его знания ограничивались заголовками статей и общими фразами.

— Да, не густо, — протянула она. — Пачка денег была бы повнушительнее.

— Ты закончила? — Глеб отодвинул свой лист, закрывая от неё. — Может, уже пойдёшь сдавать? Думать мешаешь.

— Ого, — Ева прищурилась. — Можно я посмотрю, как ты думаешь? Вдруг больше никогда не увижу.

— Золотова, — предостерегающе сказал он.

Она тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Профессор, сидевший за столом, поднял голову и бросил на них косой взгляд.

— Ладно, извини. Но ты смотри не перестарайся, а то голова заболит, — прошептала Ева, выпрямляясь. Потом подняла руку и громко сказала: — Я готова!

Профессор кивнул, и Ева начала собираться. Она сложила свои листы, поправила выбившуюся прядь и уже встала, чтобы идти, но на секунду замерла. Потом, будто приняв какое-то решение, аккуратно положила на край стола Глеба свои исписанные конспекты — те самые, по которым она повторяла перед экзаменом.

— Чтобы думалось легче, — сказала она, бросив на него мимолётный взгляд, и пошла к столу преподавателя.

Глеб смотрел на конспекты. Ровный, аккуратный почерк, схемы, выделенные маркером главные мысли, ссылки на статьи. Всё разложено по полочкам. Всё понятно даже тому, кто открыл конспект в первый раз.

Он усмехнулся, взял её записи и начал быстро переписывать.

Ева тем временем отвечала профессору. Она говорила чётко, уверенно, не запинаясь, и профессор, который сначала слушал её с ленивым скепсисом, постепенно начал кивать, поддакивать, а под конец и вовсе отложил ручку, которой собирался ставить оценку, и просто слушал.

— Отлично, Золотова, — сказал он, когда она закончила. — Как всегда. Можете быть свободны.

Ева взяла зачётку с жирной пятёркой, развернулась и пошла к выходу. У двери она обернулась. Глеб всё ещё сидел, склонившись над её конспектами, и что-то быстро строчил.

Она вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. В груди было странное, щемящее чувство. Она помогла ему. Зачем? Он же враг. Он Смирнов. Сын того самого Смирнова, который хочет отнять у дедушки землю. Он наглый мажор, который покупает профессоров и не знает, что такое работа.

Но он не купил этот экзамен. Он пришёл и сидел, писал, пытался. Сам.

— Бред, — сказала она себе. — Просто вернула долг. За сгоревшие шторы. И всё.

Она достала телефон, собираясь написать Асе, что всё сдала, но не успела — дверь аудитории распахнулась, и оттуда вылетел Глеб. Он огляделся, увидел её и, не сбавляя шага, направился к ней.

— Золотова! — крикнул он, подбегая. — Постой!

— Что? — Она убрала телефон и посмотрела на него. Он тяжело дышал, будто бежал марафон, а не просто вышел из аудитории.

— Спасибо, — сказал он. — За конспекты. Профессор был разочарован, что в этот раз зачётка без "сюрпризов", но тройку мне нарисовал. Но без тебя я бы не...

— Не сдал? — перебила Ева. — Знаю. Но теперь мы в расчёте.

— В расчёте? — Глеб усмехнулся. — Золотова, шторы в моём доме стоят больше, чем твои конспекты.

— Тогда считай, что я внесла аванс, — она развернулась, собираясь уходить.

— Постой, — он схватил её за руку. — Я серьёзно. Мне нужно с тобой поговорить.

Ева посмотрела на его руку, потом на него. Он отпустил.

— О чём?

Глеб оглянулся по сторонам. Коридор был пуст, все студенты уже разошлись, только уборщица внизу мыла полы, и слышно было, как швабра скрипит по кафелю.

— У меня к тебе предложение, — сказал он, понизив голос. — Сделка.

— Сделка? — Ева скрестила руки на груди. — Какая ещё сделка?

— Ты притворяешься моей девушкой, — выпалил он, и Ева застыла. — На один вечер. На ужин с родителями. Мне нужно, чтобы они поверили, что у меня есть серьёзные отношения. Отец отрезал меня от денег, сказал, что вернёт карту, только если я докажу, что изменился. А для этого мне нужна девушка. Красивая, умная, порядочная. Такая, как ты.

Ева смотрела на него, и её лицо медленно каменело.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

— Ты предлагаешь мне притвориться твоей девушкой, чтобы ты вернул себе папины деньги?

— Да.

— И что я получу взамен?

Глеб переступил с ноги на ногу.

— Твой дедушка, — сказал он. — Тот самый, который не продаёт участок. Это мой отец хочет купить его землю. Я могу на него повлиять. Уговорить оставить вашу землю в покое. Или найти компромисс. Я знаю, как с ним разговаривать.

На самом деле, он не знал. И отец его никогда не слушал. Но говорить об этом ей — ему было необязательно.

Ева молчала. В её глазах не было удивления — только холод.

— Ты даже не смог договориться с ним насчёт своей безлимитной карты, — сказала она тихо.

— Ева...

— Ты всё знал. И про моего дедушку, и про своего отца. Про их конфликт. И решил мной воспользоваться?

— Я не...

— Смирнов, — её голос стал ледяным, — ты предлагаешь мне стать твоей игрушкой. Эскортом. Заплатить за мою помощь своими деньгами, которые ты даже не заработал, а просто выпросил у папочки.

— Это не так, — Глеб попытался взять её за руку, но она отшатнулась. — Я не предлагаю тебе быть игрушкой. Я предлагаю сделку. Взаимовыгодную. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе.

— Помогаешь? — Ева усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты помогаешь мне не отдать то, что и так моё? Ты помогаешь мне сохранить клуб, который твой отец хочет отнять? Это не помощь, Смирнов. Это шантаж.

— Ева, послушай...

— Нет, это ты послушай, — она шагнула к нему, и в её голосе было столько ярости, что Глеб невольно отступил. — Я не знаю, что ты себе напридумывал. Может, ты решил, что раз я разносила текилу в коротких шортах, то я продажная. Может, ты думаешь, что все девушки мечтают стать игрушкой для богатого мальчика вроде тебя. Но это не так. Я не буду притворяться. Я не буду танцевать перед твоими родителями. Я не буду твоей куклой. Ни за какие деньги. Ни за какую землю. Ни за что.

— Боже, Ева, да выключи ты гордость и включи мозги хоть на минуту, — проговорил Глеб, пытаясь до неё достучаться. Но это было бесполезно.

Она размахнулась и влепила ему пощёчину.

Звонкая, как выстрел. Глеб даже не попытался увернуться. Его голова мотнулась в сторону, на щеке выступило красное пятно, но он не поднял руку, чтобы его потереть. Просто стоял и смотрел на неё.

Ева опустила руку. Она тяжело дышала, её глаза горели, но в них не было торжества. Только ненависть и разочарование.

— Ты даже хуже, чем я думала, — сказала она тихо. — Я думала, ты просто наглый мажор. А ты... ты хуже.

Она развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг, будто каждый шаг был ударом.

Глеб смотрел ей вслед. Его щека горела, но это было неважно. Он смотрел, как она идёт по коридору, прямая, гордая, с расправленными плечами, и чувствовал, как что-то внутри него рушится. Или, наоборот, строится. Он не мог понять.

— Ева! — крикнул он, но она не обернулась.

На крыльце она столкнулась с группой студентов, которые, судя по всему, стали заинтересованы разгоравшейся драмой. Они смотрели на неё с любопытством, на Глеба, который выбежал за ней с покрасневшей щекой— с недоумением. Ева, не замедляя шага, прошла сквозь них, и они расступились, как вода перед кораблём.

Глеб остановился на крыльце, глядя, как она спускается по ступеням, и чувствовал себя последним идиотом. И эти взгляды, прикованные к нему, сильно раздражали.

— Всё ок, — сказал он, обращаясь к толпе. — Просто слегка поссорились.

Он поднял руки в примирительном жесте, улыбнулся своей обычной наглой улыбкой, но никто не поверил. Да он и сам себе не верил.

Ева шла по аллее, и её белый топ мелькал между деревьями, становясь всё дальше, всё меньше.

— Идиот, — сказал он себе. — Какой же ты идиот.

Он сел на ступеньку, опустил голову и закрыл глаза. В голове крутились её слова: «Ты даже хуже, чем я думала».

И это было правдой.

Ева шла по улице, не разбирая дороги. В голове гудело, в груди жгло, и она никак не могла понять, что это — злость? Обида? Разочарование?

Она остановилась у светофора, посмотрела на красный свет и вдруг поняла.

Ей было больно. Не потому, что он предложил ей сделку. А потому, что она на секунду поверила, что он другой. Что он пришёл на пересдачу не из-за денег, а потому что хотел. Что он смотрел на неё не как на игрушку. Что он...

— Дура, — сказала она себе. — Какая же ты дура.

Загорелся зелёный. Ева перешла дорогу, достала телефон и набрала номер Аси.

— Алло? — голос подруги был сонным.

— Я сдала, — сказала Ева.

— О! Поздравляю! — Ася мгновенно проснулась. — Ты молодец! Давай вечером отметим?

— Давай, — Ева помолчала. — Ась?

— М-м-м?

— Ты не знаешь, где можно взять красивую девушку для эскорта? Срочно.

— Что?! — Ася закашлялась. — Ева, ты что, пьяная?

— Нет, — Ева выдохнула. — Просто шучу. Встретимся вечером, я всё расскажу.

Она сбросила вызов, убрала телефон в карман и пошла дальше.

Небо над головой было серым, но дождь так и не начался. Только ветер шумел в листве, и где-то далеко, за домами, слышался гул города — равномерный, успокаивающий, как дыхание большого, равнодушного ко всему живого существа.

Ева шла и думала о том, что сегодня она сдала последний экзамен. Что она теперь на шаг ближе к тому, чтобы стать дипломированным специалистом. Что впереди — лето, работа, лошади, дедушка, Сёма. И что Глеб Смирнов был и останется просто неприятным эпизодом в её жизни, который скоро забудется.

Но она знала, что не забудется.

Потому что таких эпизодов не забывают.