Дорога от конного клуба до бара занимала минут десять на машине. Затем нормальный асфальт закончился и пришлось идти пешком. Ева сказала, что если идти по просёлку, а потом свернуть в лес, то будет намного быстрее. Глеб, который привык перемещаться исключительно на машине, смотрел по сторонам с таким видом, будто попал в другой мир. И в каком-то смысле так оно и было.

— Мы точно не заблудимся? — спросил он, когда Ева свернула с натоптанной тропинки в сторону старой лесной дороги.

— Заблудимся, — спокойно ответила она. — Я специально привела тебя в лес, чтобы закопать. У меня там лопата припрятана.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Она шла впереди, и Глеб смотрел на её распущенные волосы, которые шевелил ветер, на ковбойскую куртку с бархрамой, и на лёгкую походку человека, который знает каждую кочку, каждую ветку, каждый поворот. Она была здесь своей. А он — чужим.

— Слушай, — сказал он, догоняя её, — а ты часто сюда ходишь?

— Раньше часто, — Ева обернулась, и солнце, пробивающееся сквозь листву, осветило её лицо, сделав глаза ещё светлее. — Когда работала здесь. Потом уволилась.

— Ты работала в баре? — Глеб не скрывал удивления.

— Да. До пекарни, — непринуждённо ответила Ева.

— И почему уволилась?

— Это секрет.

Они вышли на небольшую поляну, и Глеб увидел здание. Старый амбар, судя по всему, перестроенный из чего-то ещё более старого. Стены из тёмного дерева, крыша, поросшая мхом, маленькие окна, из которых лился тёплый жёлтый свет. Вывеска с машущим кактусом, которая даже не горела. Если бы не Ева, он никогда бы сюда не зашёл.

— Это бар? — переспросил он, разглядывая покосившееся здание, — Больше похоже на чей-то кривой шалаш. Он даже зиму не переживёт...

— Он живёт уже десять лет. — парировала она, — Это лучший бар в округе, — Ева уже заходила в помещение. — Не суди по обложке.

Внутри было тихо. Несколько столиков, стоящих далеко друг от друга, круглые, деревянные, потёртые временем. На стенах — старые афиши, фотографии, какая-то рыбацкая сеть, заботливо наброшенная на балку. Пол скрипел, но этот скрип был уютным, как в старом доме, где каждая половица помнит чьи-то шаги.

За стойкой бара, протирая стаканы, стоял молодой парень в клечатой рубашке. Он был невысоким, круглолицым, с добрыми глазами и улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу навсегда. Увидев Еву, он отложил стакан и развёл руками.

— Ева! — голос его был тёплым, как печка в зимний вечер. — А я уж думал, ты про меня забыла!

— Ром, привет, — Ева подошла к стойке, и бармен тут же протянул руку, чтобы пожать её, но в последний момент передумал и обнял. Глеб, оставшийся стоять у входа, заметил, как Ева улыбнулась в ответ — искренне, по-настоящему, не той дежурной улыбкой, которую она дарила ему в момент их перепалок.

— Ты как? — спросил Рома, отстраняясь. — Я слышал, у вас там в клубе… ну, в общем, ты знаешь.

— Держимся, — Ева пожала плечами. — Сегодня даже посетители были. Две семьи.

— Серьёзно? — Рома обрадовался. — Это здорово. Может, начнёшь возрождать свой клуб, а?

— Возможно. — Она обернулась на подошедшего к ним Глеба. — Рома, это… мой знакомый. Глеб.

Глеб остановился у стойки, чувствуя себя не в своей тарелке. Он привык к дорогим ресторанам, где метрдотели знают его имя, где подают салфетки, сложенные лебедями, и вино, которое старше его самого. Здесь пахло деревом и жареным луком, и это было… странно. Но не противно. Просто странно.

— Знакомый, значит, — Рома протянул руку, и Глеб пожал её. Взгляд бармена был оценивающим, но доброжелательным. — Ева редко приводит к нам знакомых. Только самых проверенных.

— Я ещё не проверен, — усмехнулся Глеб.

— Ну, значит, проверяем, — Рома перевёл взгляд на Еву. — Так что для вас?

— Мы голодные, — сказала Ева. — Сделаешь нам фирменные бургеры?

— С удовольствием, — Рома уже доставал какие-то баночки, бутылочки, начинал колдовать на плите, скрытой за стойкой. — Садитесь за твой любимый столик, там свободно. Я всё принесу.

— Спасибо, Ром, — Ева кивнула и потянула Глеба вглубь зала.

Они прошли к самому дальнему столику, скрытому от чужих глаз деревянной перегородкой. На перегородке висели картины с лошадьми — акварели, наверное, чьи-то любительские, но с душой. Рядом — нелепые украшения: подкова, старая уздечка, глиняная фигурка всадника, у которого отбита голова.

— Уютно, — сказал Глеб, садясь на деревянную лавку.

— Это мой столик, — Ева устроилась напротив. — Я всегда здесь сидела. После смены. Приходила, заказывала домашний лимонад, и Рома подходил, рассказывал, что случилось за день.

— Типа, типичные ковбойские посиделки в пригороде? А сейчас, по сценарию, должен появиться местный шериф с револьвером? — заметил Глеб.

— Ха-ха, — закатив глаза, ответила Ева, — это и есть пригородод, Смирнов, — она обвела рукой зал. — Днём здесь тихо. Никого. Только пара стариков, которые приходят посидеть, газеты почитать. А вечером…

— Что вечером?

— Вечером приходят другие. — Ева поморщилась. — Пьяницы, дебоширы, местная «элита», которым больше негде посидеть. Шумно становится. И грязно. Я уволилась, когда в очередной раз пришлось драить всё из-за чьей-то пьяной драки.

— Так ты драки разнимала? — Глеб изогнул бровь.

— Нет, я просто смотрела и принимала ставки, — саркастично усмехнулась Ева в ответ, — Перестань задавать вопросы и возьми уже меню.

Глеб смотрел на неё и не узнавал. Не ту Еву, которая била ему пощёчину в коридоре университета, не ту, которая устроила скандал профессору. А ту, которая жила здесь, в этом баре, среди этих стен, среди этих людей. Которая знала, как пахнет старый амбар после дождя, и как скрипит половица у входа.

Она протянула ему кусок картона, на котором было написано что-то от руки. Глеб не сразу осознал, что именно это и есть меню.

— Тут вообще безопасно есть? — с недоверием спросил он.

— Тут подают лучшие бургеры! — Ева произнесла это с такой уверенностью, будто речь шла о мишленовском ресторане.

— Ты же не ешь мясо, — напомнил Глеб.

— Ну ты же ешь. — Она улыбнулась. — Я не заставляю тебя стать вегетарианцем вместе со мной. Пока что. Ты просто попробуешь лучший в мире бургер, а для меня есть специальное меню. Рома постарался.

— Специальное меню, — повторил Глеб, и в его голосе появилась странная нотка. — Я смотрю, ты всех очаровала. Дружок из пекарни готов убить, защищая адрес твоего конного клуба. Бармен для тебя специальное меню подготовил. Да и драки здесь, наверное, из-за тебя начинались?

Ева посмотрела на него. Взгляд её был спокойным, изучающим, а на лице проскользнула хитрая улыбка.

— Смирнов, — сказала она, — ты что, ревнуешь?

Глеб усмехнулся, откинулся на спинку лавки, принимая привычную позу ленивого превосходства.

— Примеряю на себя роль твоего парня, — сказал он, и в голосе его не было той легкости, которую он пытался изобразить. — Ты же знаешь, я должен быть убедительным.

— Смотри не заигрывайся, — Ева наклонилась вперёд, и её голос стал серьёзным, но улыбка не пропала. — Это всего на один вечер. И я ещё не озвучила свои условия.

— Жду с нетерпением, — усмехнулся Глеб.

Рома появился из-за стойки с двумя большими тарелками. Поставил перед Глебом бургер — высокий, сочный, с аппетитной румяной булкой, из-под которой вываливались листья салата и тонко нарезанный лук. Перед Евой — почти такой же, только вместо мясной котлеты в нём угадывалась овощная, запечённая, посыпанная кунжутом.

— Соус мой фирменный, — сказал Рома, вытирая руки о фартук. — Ева его знает, любит. А тебе, — он посмотрел на Глеба, — надеюсь, понравится.

— Спасибо, — кивнул Глеб, чувствуя, как запах жареного мяса щекочет ноздри.

Рома отошёл, оставив их вдвоём. Ева с удовольствием откусила кусок своего бургера, зажмурилась от удовольствия и что-то промычала одобрительное.

— Не уверен, что мой желудок это выдержит, — сказал Глеб, разглядывая свой бургер. Всё выглядело слишком… деревенским. Слишком простым. Никаких белых салфеток, никакой подачи, никакого вида на Москву-реку.

— Если твой желудок выдерживает текиллу каждый вечер, — Ева открыла глаза и посмотрела на него, — то и это выдержит.

Глеб взял бургер в руки. Он был тяжёлым, горячим, из него вытекал соус, и это было неудобно, неправильно, не по-мажорски. Он откусил.

И замер.

Мясо таяло на языке, соус был чуть сладковатым, с горчинкой, булка — мягкой, но не разваливающейся. Вкус был простым и сложным одновременно, и в нём было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и просто жевать, не думая ни о чём.

— Ну как? — спросила Ева, и в её голосе слышалось нетерпение.

— Нормально, — сказал Глеб, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Нормально? — Ева усмехнулась. — Ты сейчас был доволен, как кот, увидевший сметану.

— Ничего подобного.

— Врёшь.

— Не вру.

— Глаза закатил.

— Не закатывал.

— Смирнов, — Ева отложила свой бургер и посмотрела на него с той самой улыбкой, которая появлялась, когда она знала, что права, — тебе понравилось. Признай.

— Окей, мне понравилось, — сдался он, чувствуя себя глупо. — Но только потому, что я был голоден.

— Конечно, — Ева взяла свой бургер снова, и в её улыбке было что-то тёплое, почти нежное. — Теперь попробуй мой.

— Что?

— Попробуй, говорю, он даже лучше, — Ева улыбалась, протягивая ему свой бургер.

— Ев, там котлета из овощей.

— И с кунжутом. Кусай уже, — добавила Ева.

— Я не стану это... — но договорить он не успел, она, смеясь, всё же заставила его откусить кусок и теперь наблюдала за ним, ожидая оценки.

Он жевал молча, глядя на неё, и это молчание было не неловким, а каким-то… правильным. Глеб не привык есть молча — обычно за едой он говорил, обсуждал дела, строил планы, флиртовал. Сейчас ему просто хотелось жевать этот странный, неправильный бургер, который пах дымом и свежестью, и смотреть, как Ева радуется, как ребёнок, увидившей любимую игрушку.

— Хорошо, — наконец сказал он, — Я согласен. Это лучший бургер в мире.

— Я же говорила, — Ева вытерла руки салфеткой и откинулась на спинку лавки. — Теперь ты мой должник.

— В каком смысле?

— В прямом. Я привела тебя в лучшее место, а ты теперь будешь приходить сюда сам. И Рома будет рад.

— А ты?

— Что я?

— Ты будешь рада?

Ева посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Глеб не успел разобрать.

— Давай к делу, — сказала она, меняя тему. — У меня есть условия.

— Я весь во внимании.

Она выпрямилась, сложила руки на столе, и лицо её стало серьёзным.

— Я придумала для тебя правила, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

Глеб выгнул бровь.

— Никаких касаний. Никаких поцелуев. Никакого глупого флирта. Это просто один вечер. Мы приходим, ужинаем, я улыбаюсь твоим родителям, говорю, как я счастлива быть с тобой, и ухожу.

— Никаких поцелуев? — уточнил Глеб. — Даже для убедительности?

— Особенно для убедительности. — Ева скрестила руки на груди. — Я не собираюсь изображать влюблённую дурочку. Я приду как твой друг. Хороший друг. Который согласился помочь.

— Мои родители не поверят в «хорошего друга», — возразил Глеб. — Им нужна девушка. Невеста. Потенциальная жена.

— Это твои проблемы, — отрезала Ева. — Я не буду с тобой целоваться. И не буду к тебе прикасаться. И ты ко мне — тоже.

— А если они захотят убедиться? Моя мать, например, может спросить, почему мы сидим на расстоянии, почему не держимся за руки…

— Скажешь, что я стесняюсь. Или что у нас такие отношения. Или что я из строгой семьи.

Глеб усмехнулся.

— Ты из строгой семьи?

— Я из семьи, где не принято целоваться при посторонних, — твёрдо сказала Ева. — Этого достаточно.

Он посмотрел на неё. Она сидела, выпрямившись, сцепив пальцы, и в её позе было столько решимости, что спорить не хотелось. Но нужно было. Потому что если они придут на ужин и будут сидеть как чужие, его отец раскусит их за пять минут.

— Хорошо, — сказал он. — Без поцелуев. Без касаний. Без флирта. Но тогда ты должна быть очень убедительной в остальном. Говорить о нас, о наших отношениях, о том, как мы познакомились, что тебе во мне нравится.

— Это будет самое сложное.

— Ты должна быть убедительной, Золотова. Иначе вся эта сделка теряет смысл.

Она помолчала, обдумывая.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я скажу, что ты… что ты не такой, как о тебе думают.

— И что это вообще значит?

— Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.

Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это факт. — Ева посмотрела на него, и в её взгляде не было насмешки. — Ты можешь. Я видела. Сегодня, например.

— Сегодня?

— Ну да. Ты искал меня, звонил, приехал. Не послал, не сказал «сама виновата». Не наорал. Даже извинился, хотя я тебя заставила ждать два часа.

— Какие-то у тебя заниженные требования для «нормальных» парней, — усмехнулся Глеб, — и да, я не извинялся.

— Извинился. — Она кивнула. — Так что ты можешь быть нормальным. Просто не хочешь.

Глеб смотрел на неё и не знал, что сказать. Она говорила о нём так, будто знала его давно. Будто видела то, что он сам в себе не замечал.

— Ладно, — сказал он, чтобы сменить тему. — Это все условия? Или есть ещё? Может, контракт подпишем?

Ева хмыкнула, скорчив рожицу в стиле "Очень остроумно, Смирнов".

— Есть главное, — она снова стала серьёзной. — Ты выполняешь своё условие. Договариваешься с отцом, чтобы он оставил конный клуб в покое.

— Я помню.

— Не просто помнишь, — она подалалась вперёд. — Ты гарантируешь. Я хочу быть уверена, что после того, как я отыграю свою роль, ты не исчезнешь, а сделаешь то, что обещал.

— А если я не смогу? — честно спросил Глеб. — Мой отец не из тех, кого легко уговорить.

— Тогда наша сделка не состоится, — просто сказала Ева. — Я не буду играть твою девушку ради того, что ты «попробуешь». Мне нужна гарантия.

— Гарантий в этом мире нет, Золотова.

— Тогда нет и сделки.

Она смотрела на него, и в её голубых глазах была та самая сталь, которую он видел в коридоре университета, когда она требовала, чтобы её приняли на экзамен. Она не отступит. Он это знал.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю всё, что в моих силах. Я поговорю с отцом. Объясню, что этот клуб — не просто кусок земли, что это дом для тебя, для твоего деда, для… — он запнулся, подбирая слово, — для ваших лошадей. Я постараюсь убедить его.

— Постараешься? — переспросила Ева.

— Сделаю, — поправился он. — Сделаю всё, что в моих силах.

Ева молчала, глядя на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Идёт.

— Тогда по рукам? — Глеб протянул руку.

Ева посмотрела на его ладонь, потом на него.

— Мы же договаривались — никаких касаний, — сказала она, но в голосе не было прежней твёрдости.

— Это не касание. Это рукопожатие. Деловой этикет.

— Деловой этикет не требует рукопожатия между людьми, которые только что обсуждали, можно ли им целоваться.

— Золотова, — Глеб усмехнулся, — ты слишком много думаешь. Просто пожми руку.

Она снова помедлила, а потом всё же протянула руку. Её ладонь была холодной и удивительно мягкой, для девушки, привыкшей к ежедневному труду. Глеб сжал её, и на секунду ему показалось, что он чувствует, как бьётся её пульс — быстро, неровно.

— Договорились, — сказал он.

— Договорились, — ответила она и выдернула руку, будто обожглась.

Они сидели молча, глядя друг на друга, и в этом молчании было что-то, что нельзя было назвать враждой, но и дружбой — тоже. Что-то новое, непонятное, тревожное.

— Ладно, — сказала она, чтобы разрезать тишину. — Тогда пошли. Мне пора домой.

— Ага, — он встал, взял со стола очки, которые снял перед едой, и надел их, снова становясь тем самым наглым мажором, который въехал на чёрном джипе в её жизнь. Глеб полез в бумажник и бросил на стол несколько купюр. Гораздо больше, чем могли стоить бургеры.

— Ты чего делаешь? Мы два бургера съели, а не целого быка, — усмехнулась Ева.

— Я не смотрю на цены. Тут сколько нужно, плюс чай, — спокойно ответил Глеб.

— А ты не забыл, что отец лишил тебя денег? — напомнила Ева.

— Хотел бы забыть, но не получается, — саркастично бросил Глеб, — Да ладно, пока у меня ещё осталось немного налички.

— Такими темпами она скоро закончится, — резонно заметила Ева.

— Ну, ты же согласилась на ужин, так что… Скоро я верну себе карту и снова перестану экономить.

— Так это ты ещё и экономишь? — Ева вскинула брови вверх, — Ладно, у богатых свои причуды. Пойдём уже, а то темнеет.

— Я отвезу.

— Я и сама дойду.

— Золотова. Я не дам своей девушке, даже фиктивной, идти одной по лесу в темноте.

— Никто не узнает, — возразила Ева, тоже вставая.

— Я узнаю. И ты узнаешь. Это уже двое.

Она вздохнула, поняв, что спорить бесполезно.

— Хорошо. Но в машине никаких разговоров о твоих родителях, сделках и условиях.

— А о чём?

— Ни о чём. Просто едем.

Глеб усмехнулся и кивнул в сторону выхода.

— Идём, девочка с фермы.

— Идём, мажор, — ответила она, проходя мимо.

У выхода она обернулась, помахала Роме, который уже мыл посуду за стойкой. Тот кивнул, улыбнулся и показал большой палец. Ева махнула в ответ и вышла на крыльцо.

На улице уже темнело. Лес стоял чёрной стеной, и только дорога, освещённая луной, вела их к машине.

— Ева, — сказал Глеб, когда они подошли к джипу.

— Что?

— Спасибо. За бургер.

Она посмотрела на него. В темноте его лицо было почти не видно, только блестели стёкла очков и поблёскивали часы на запястье.

— Пожалуйста, — сказала она и села в машину.

Двигатель заурчал, фары разрезали темноту, и они поехали по просёлку, оставляя за спиной бар, лес, луну и этот странный вечер, который изменил больше, чем каждый из них готов был признать.