Роман.

Почему я так сделал, на что я надеялся, куда делись все мои же собственные рассуждения, что нельзя спешить, я не знал. Просто протянул руку, предлагая ей самой решить, делать этот шаг или нет. А Белка не сводила глаз с отметин, которых я насобирал за последний контракт, словно бродячая собака репейника. Её ладошка заметно дрожала, когда она положила её в мою руку.

Даже я удивился скорости, с которой я стянул с Маринки её футболку и домашние брючки. К счастью, после душа она не стала надевать нижнее бельё. Её вещи отправились на машинку, а её саму я притянул к себе, обнимая как можно крепче.

— Их не было, — провела она по новым рубцам на предплечьях. — Ты попал в настолько опасное место, что даже с опытом...

— Нет, Марин, — вспомнил я об ещё одном правиле нашего устава, не врать друг другу. — Если бы не парни, тот контракт стал бы моим последним ещё в первые дни. Я вернулся невменяемым. Обозлённым, видевшим вокруг себя только одно дерьмо и считавшим, что весь мир дерьмо и есть. И мысль, что судить о мире, добровольно нырнув в яму с тем самым дерьмом, которое я только и видел, не самая умная идея, меня посетила совсем недавно. Уже после нового года. Когда мир, явно в отместку, сам и помимо моего желания, начал тыкать меня в то, что единственный источник дерьма в моей жизни, это я сам.

— Помимо твоего желания? То есть ты общаешься со мной из-за чувства вины после того, как всё узнал? Из-за жалости? — окаменело тело в моих руках.

— Послушай меня пожалуйста, — чуть сжал руки я. — После того, как всё узнал, я действительно не могу задавить чувство вины. Я считаю себя главным виноватым в том, что произошло. Потому что именно я не стал разбираться и узнавать. Именно я, понимаешь? Жалеть в этой истории... Кого? Тебя? Не получается, Мариш. Восхищаться да, легко. Я ведь не сам по себе узнавал, мне помогли. Мои парни. Шаман, Упырь... Мы не особо сентиментальные ребята. Но эти три года твоей жизни, твои поступки и решения, они заставляют уважать. За силу воли, которую сложно в тебе угадать, за характер. За нежелание идти по простому пути. За отсутствие страха решать проблемы, нарисовавшиеся в жизни. Я же говорил видел смысла бороться за ещё один день жизни в дерьме. Я сдался, Марин. И мне было всё равно сдохну я от пули, осколка, свернув себе по пьяни шею или ещё от чего-нибудь.

— Ты хотел... - она даже не могла озвучить очевидное.

— Не видел смысла, не было желания продолжать. — Не скрывал я. — Я оказался куда слабее тебя. Вот тебе и Гора. Бухал, почти не просыхая, едва выйдя из больницы. Влезал всё глубже в самую грязь, доказывая себе собственную правоту. Если бы ни одна единственная мысль, что предам парней, что подставлю под пулю их, честно, я бы больше никогда не мозолил тебе глаза. Давно бы уже.

— Почему? — хмурилась Белка.

— Почему из-за парней? Марин, потому что там, где мы были, даже элементарный поход в кусты может быть опасным. А задания вроде занять высоту, зачистить территорию, организовать огневой пункт, удержать опорник, они кажутся проще из-за отсутствия масштаба. Это не бой, не наступление. Но потерь не меньше. Они ничуть не уступают по риску и опасности. А теперь, представь, если один из команды злобный алкаш. Вообще от таких как я отказываются. Это приговор всему выходу. Но мои меня не бросили. Страховали, прикрывали, вытаскивали. Пока я сам себя не заставил понять, что в следующий раз, их может не хватить. Не смогут. Потому что я не только не тяну свою лямку, но ещё и выступаю в качестве бесполезного балласта. И что или я хочу или нет барахтаюсь в этом дерьме, что называется жизнь, или кладу рядом с собой всех. Мавра, Шамана, Монгола, Упыря... - прямо ответил я. — А это намёки жизни на мои ошибки.

— Но их так много, — повторила она, пряча от меня глаза.

— Я никогда не отличался особым умом или сообразительностью, — осторожно приподнял её лицо за подбородок я. — Этой самой жизни пришлось намекать, что я не прав, очень много раз.

— Но твои друзья ушли оттуда раньше, — вспоминала мои рассказы Белка.

— Так и я с их ухода уже не принимал активного так сказать участия. Последний год, это уже когда узнал, что Мотька появится, я сидел на урезанном контракте. Фактически на базе. Опыт местного взаимодействия передавал. Натаскивал ребят. За весь год, раз семь всего выдвигался и то, потому что ситуация была швах. Пару раз с другими бывалыми молодняк вытаскивали или прикрывали эвакуации. — Я хотел успокоить, но кажется выходило не очень. — Ну ты чего, глаза на мокром месте...

— Я понимаю, что тогда ты был злым из-за меня, считал, что я подставила, что я такая же, как моя мать, что за деньги, — говорила она с трудом.

— Не вздумай назвать себя продажной шлюхой, — перебил её я. — Я знаю, что ты видела меня после больницы перед отправкой, знаешь в какой компании был. Но из-за поведения и слов муд@ка, а я повёл себя именно так, даже не спорь, ты себя унижать не должна. Не можешь. К тебе эта грязь всё равно не прилипнет, как бы и кто не хотел тебя в ней измазать или уровнять.

— Но тогда, в то время, разве ты меня именно шлюхой не считал? — иногда Белка была слишком понимающей. — Так почему сам не поступал так, как учишь меня? Почему сам просто пытался умереть?

Её голос дрогнул на последнем слове, возрождая во мне веру, что я сам ещё что-то значу в её жизни, даже после всего, о чём она знала.

— Я сам не мог долгое время этого понять. Точнее, как это чувство, крушившее всё внутри описать. Даже смешно, но видно мозгов не хватает. А недавно услышал как о похожей ситуации говорит один друг, и понял... — Струи бившие сверху создавали вокруг нас иллюзию дождя.

Этот кокон как будто отделял нас ото всего вокруг.

— У вас даже ситуации похожие, — вздохнула моя Белка.

— Кайрат долгое время после расставания жил не так как хотел, и как следовало, — пытался объяснить я, боясь отпустить Марину хоть на секунду. — Бывает так, что человек сам не понимает, чего на самом деле хочет, о чём мечтает. А жизнь сама вдруг исполняет эту мечту. И ты ходишь дурак дураком и не понимаешь, а чего это ты всему вокруг лыбишься и как будто разом всё, что было вкривь и вкось, стало как надо. Даже не так как надо, а как лучше для тебя. А потом жизнь проверяет, понял ли ты, оценил её подарок. А я... Я эту проверку провалил так, как никогда в жизни не уделывался. И сам себя убеждал, что ничего такого не случилось, ничего ценного и не было. Только на стену лез и так хреново было, что проще было всё это оборвать.

— Конечно было плохо, — нахмурилась Белка. — Ты же ведь весь израненный. И ещё сам говоришь пил. Каждый раз это отравление организма! Это же токсичное вещество!

— Единственное, что во мне было токсичного, это собственная дурь, — отвёл я с её лица намокшую прядь. — Вот действительно, жизнь она мне отравляла на совесть. И к тебе прибежал не потому что пожалел, а потому что...

— Я вроде лекарства? — чуть дёрнулся уголок её рта вниз.

— Какое же ты лекарство, — отчего-то голос сел. — Лекарство горькое, да и лечиться идут только когда припрёт в край. Ты мечта, что однажды сбылась. Я же помню. Как тепло с тобой было, смешно от всяких мелочей, как всего хотелось. Как себя ощущал, каким мир был. Ты ведь и правда всё поменяла. Никогда так хорошо не было.

— У тебя же были женщины... Потом. Я знаю, — отвернулась она в стену.

— Не мои, не для меня. Всё пытался стереть те ощущения и чувства, что в память... Кажется каждое твоё прикосновение помню, — убеждал и признавался я. — С ума схожу, Белка. Мысли без ножа кожу рвут. Я ведь...

— А если я сейчас попрошу, — взгляд упрямый и решительный обжёг, словно кто-то вдруг плеснул кипятком.