Получается, что следует гораздо серьезнее относиться к отношениям между писателем, читателями и персонажами, которых они ввели в жизнь, чем это обычно делают теоретики-литературоведы. Факты говорят о том, что литературные персонажи, черпая силы из нашего пристрастного к ним отношения, иногда могут совершенно выходить из-под контроля, раскрепощаться и проявлять инициативу, путешествовать между мирами и совершать неожиданные поступки в том из них, где в конце концов поселятся.
Бурная реакция читателей на гибель Шерлока Холмса, как и глубина конфликта между писателем и созданным им сыщиком, указывают на необходимость ввести какое-то понятие, чтобы отразить те патологические отношения, которые могут завязаться между обитателем реального мира и существом из мира вымысла — в том промежуточном пространстве, которое каждый читатель выстраивает между самим собой и произведением.
Предлагаю называть эмоциональное взаимодействие, приводящее к тому, что некоторые писатели и читатели наделяют реальностью вымышленных персонажей и вступают с ними в любовные или разрушительные отношения, — «комплексом Холмса». Тысячи читателей, почувствовавшие себя в 1893 году так, словно герой их бросил, в разной мере страдали от этого комплекса. Так же как и сам Конан Дойл, неспособный поддерживать мирные отношения со своей креатурой.
Это взаимодействие с литературным персонажем иногда оказывается настолько интенсивным, что может привести к нарушениям не слишком надежной границы между миром реальности и миром вымысла. Комплекс Холмса базируется на том, что человек не в состоянии отличить реальность от вымысла, а результатом оказывается самостоятельность литературных героев: в них вдыхается энергия, благодаря которой они путешествуют между мирами или реализуют свои собственные планы.
Несмотря на то что комплекс Холмса имеет патологическую составляющую и может приводить к разным формам безумия, не следует забывать, что он служит также серьезным подспорьем для создания и понимания литературных произведений. Именно благодаря этому комплексу Конан Дойл, черпая в нем запасы ненависти, которую испытывал к своему сыщику, смог отправить Холмса навстречу множеству необычных опасностей.
И как раз потому, что автор этих строк тоже не свободен от комплекса Холмса, он, в отличие от других читателей, оказался в состоянии восстановить тайные мысли убийцы, которого вряд ли смог бы вычислить, не окажи тот на него какого-то мрачного чарующего воздействия — в промежуточном мире, где мы на время пересекаемся друг с другом и оказываемся связанными человеческими отношениями.
В повести «Собака Баскервилей», всесторонне отмеченной комплексом Холмса, повсюду видны следы конфликта Конан Дойла и его персонажа, а также той ненависти, которую писатель к нему испытывал. Не зря ведь автор решает убить своего героя. И хотя сперва (в «Последнем деле Холмса») его план не увенчался успехом, поскольку писатель под давлением публики был вынужден оживить сыщика, за этой попыткой следуют другие, на этот раз символические, — в расследовании, которое персонаж ведет после своего воскресения.
Обстоятельства публикации «Собаки Баскервилей» показывают серьезность конфликта между Конан Дойлом и его персонажем. На самом деле писатель до последней минуты не уверен, стоит ли возвращать детективу жизнь, и соглашается на его участие в повести — а поначалу он собирался обойтись в этом тексте без Холмса — только после того, как издатель обязуется удвоить гонорар за эту публикацию.
Но даже тогда Конан Дойл не принимает возвращение сыщика с легким сердцем, и авторское недовольство превращает повесть в результат компромисса — во фрейдовском смысле. Компромисс состоит в том, что в тексте, придавая ему противоречивость, одновременно проявляется и смертоносная ненависть Конан Дойла к Холмсу, и возникающий под действием чувства вины страх совершить убийство.
Кроме того, читая «Собаку Баскервилей», трудно не удивиться отсутствию Холмса в большей части сцен. После того как он, в обществе верного Уотсона, принимает у себя доктора Мортимера, а потом общается с Генри Баскервилем, Холмс исчезает из повествования, предоставляя своему другу вести расследование самостоятельно. Нив одном из шести десятков других его расследований подобной передачи полномочий не случалось, и сложно не различить за этим исчезновением героя еще одну попытку его убить, на этот раз символическую.
Впрочем, как мы уже видели, хотя в конце повести Шерлок Холмс и возвращается, он лишь добавляет в дело новые заблуждения и погрешности. Читатель поневоле задается вопросом, не объясняется ли эта череда неловкостей сложным отношением автора к своему персонажу, который его ужасно раздражает.
Такое впечатление, что Конан Дойл по-настоящему не согласился с воскрешением своего героя[32], а просто, вынужденный под напором издателя и публики вернуть ему жизнь, делает это скрепя сердце и старается ограничить его деятельность в книге, отведя сыщику самую незначительную и бесславную роль.
Но Конан Дойлу недостаточно того, что он сперва пытался не пустить Холмса в свою книгу, а потом отстранил его от расследования, — его ненависть к сыщику прочитывается и в манере описания. Автор все время так или иначе уподобляет детектива силам зла.
Эта тенденция прослеживается на протяжении всей книги и охватывает два уровня. Во-первых, она проявляется в исчезновении Холмса и в том, как в сознании Уотсона смешиваются преступник, которого он ищет, и загадочный силуэт, замеченный ночью на болоте. Вот в каком пугающем тоне доктор описывает первое появление незнакомца:
И именно в тот миг случилось самое удивительное и необъяснимое. Мы встали с камней и развернулись, чтобы пойти домой, решив не продолжать безнадежную погоню. Луна справа от нас низко висела над землей, и как раз на ее серебряный диск приходилась острая верхушка одного из гранитных утесов. На ней, подобно статуе из черного дерева на фоне сияющего круга, неподвижно стоял человек. Не подумайте, что это было видение, нет, уверяю вас, я увидел эту фигуру совершенно отчетливо. Насколько я мог разобрать, это был высокий худой мужчина, который стоял, скрестив на груди руки и немного расставив ноги. Его голова была слегка наклонена, словно он осматривал расстилавшиеся вокруг бескрайние торфяники и гранитные утесы. Он походил на воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места[33].
Хотя Уотсону еще не приходит в голову идея, что этот человек может быть преступником, вся обстановка, в которой здесь показан Холмс, и особенно то, как описан он сам («воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места»), связывают его с силами зла, с которыми он борется.
Эти подозрения в адрес «человека на вершине утеса» усиливаются во втором пассаже, где Уотсон упоминает о незнакомце и выдвигает гипотезу, что, возможно, это и есть загадочный персонаж, который следил за сэром Генри в Лондоне:
Выходит, этот незнакомец следит за нами так же, как следил в Лондоне. Значит, мы так и не отделались от него. Если бы только он попал мне в руки, все наши вопросы наконец были бы решены! Это та цель, на достижение которой я теперь должен направить все свои силы.
О том, что Холмс каким-то образом связан с силами зла, Уотсон говорит еще раз, другими словами, когда отыскивает убежище «человека с утеса» — заброшенную пещеру, и, надеясь разгадать, кто там живет, находит записку: «Доктор Уотсон уехал в Кумб-Треси».
Целую минуту я простоял с листком бумаги в руках, пытаясь понять смысл этой короткой записки. Выходит, это за мной, а не за сэром Генри, следил таинственный человек! И следил не сам, а подсылал своего сообщника (может быть, даже того самого мальчишку), и я видел перед собой один из его докладов. Вполне вероятно, что незнакомцу был известен каждый мой шаг, с тех пор как я приехал на болото. Ведь не зря меня не покидало чувство, что мы постоянно находились во власти некой силы; вокруг нас как будто плелась тонкая, но упругая паутина, невидимая до тех пор, пока вдруг не начинаешь понимать, что выбраться из нее уже не удастся.
И хотя эта загадка разрешилась, как только выяснилось, кто этот незнакомец, заблуждения Уотсона приводят к тому, что он награждает сыщика целой чередой неприятных характеристик; можно предположить, что на бессознательном уровне они отражают глубинное отношение писателя к своему герою.
Появление Холмса, естественно, положило конец сомнениям Уотсона по поводу обитателя убежища («Кто же он? Враг, пылающий ненавистью, или, может быть, ангел-хранитель?»). Однако этого недостаточно, чтобы полностью отделаться от неприятного образа, в котором предстает детектив.
Теперь эта зловещая ассоциация принимает в книге иные формы — сыщика больше не путают с убийцей, зато его сравнивают с собакой. Действительно, любопытно, что в тексте обнаруживается сразу несколько намеков на сходство детектива и этого чудища, хотя им и полагается быть врагами.
Сравнение сыщика из детективного романа и собаки встречалось в литературе и до Конан Дойла. Оно возникает в книгах Эмиля Габорио — одного из писателей, которыми Конан Дойл вдохновлялся. Этим сравнением Габорио не пытается принизить роль сыщика или свести его к карикатуре — просто выстраивается ряд метафор, подспудно связанных с детективным расследованием: образы взятого следа и охоты, а также сравнения, в которых работа сыщика сопоставляется с поведением собаки.
Есть и более простая причина для сближения сыщика с собакой — она кроется в самой природе разыскиваемых улик как у Габорио, так и у Конан Дойла. Следы обычно так малы и незаметны, что разглядеть их можно, лишь нагнувшись или присев на корточки. А иногда уликами служат запахи. Сочетание этих причин приводит к тому, что детективу приходится принимать позы, в которых он напоминает собаку.
Такое уподобление сыщика собаке в рассказах о Шерлоке Холмсе встречается неоднократно. Уже в первом повествовании о приключениях детектива, в «Этюде в багровых тонах», оно рождается под пером Уотсона, который знакомится с Холмсом и набрасывает его портрет:
Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Холмс так увлекся, что, казалось, совсем забыл о нашем существовании — а мы слышали то бормотанье, то стон, то легкий присвист, то одобрительные и радостные восклицания. Я смотрел на него, и мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую, которая рыщет взад-вперед по лесу, скуля от нетерпения, пока не нападет на утерянный след[34].
В «Чертежах Брюса-Партингтона» Уотсон так описывает смену эмоций на лице Холмса:
Его живое, умное лицо все еще хранило выражение сосредоточенного внимания и напряженной энергии, и я понял, что какой-то новый красноречивый факт заставил его мозг работать особенно интенсивно. Представьте себе гончую, когда она лежит на псарне, развалясь, опустив уши и хвост, и затем ее же, бегущую по горячему следу, — точно такая перемена произошла с Холмсом[35].
И хотя сравнение Холмса с собакой не всюду проводится так детально, но встречается оно в рассказах Конан Дойла нередко. В «Дьяволовой ноге» Уотсон замечает: «Холмс вынул изо рта трубку и насторожился, как старый гончий пес, услышавший зов охотника»[36]. Несколькими страницами позже он развивает это сравнение:
Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился: внешнее бесстрастие мгновенно сменилось бешеной энергией. Он подобрался, насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло, он двигался с лихорадочной быстротой. Он выскочил на лужайку, влез обратно через окно, обежал комнату, промчался наверх — точь-в-точь гончая, почуявшая дичь.
Выходит, задолго до написания повести, в которой собака займет центральное место, у детектива обнаруживалось тайное сходство с этим животным, в чем проявлялась, вероятно, давняя настороженность Конан Дойла по отношению к своему персонажу, но апогея эти чувства автора достигают в «Собаке Баскервилей».
Сравнение Холмса с собакой, неоднократно встречающееся в рассказах Конан Дойла, снова звучит в сцене противостояния сыщика и собаки Баскервилей — в тот самый момент, когда пес возникает из тумана и гонится за сэром Генри:
Откуда-то, из самой глубины наползающего тумана раздались тяжелые торопливые шаги. От места, где мы прятались, до границы туманного облака было метров пятьдесят; мы все трое вглядывались в него, безуспешно пытаясь угадать, какой кошмар из него появится. Я был совсем рядом с Холмсом и мельком взглянул на него: лицо его было мертвенно-бледно, но на нем читалось торжество, глаза горели, как у волка, но вдруг его взгляд остановился, а рот приоткрылся от удивления[37].
Сравнение детектива с волком поражает, особенно когда замечаешь, что собака в этой сцене, наоборот, описана в выражениях, подходящих для сыщика: «Эта огромная черная собака гигантскими скачками неслась по следу нашего друга».
Сходство двух фигур, которые в повести противостоят друг другу — Холмса и собаки, — подчеркивается еще и тем, что собака светится. После того как она была убита, Холмс и Уотсон понимают, что она покрыта фосфором — в этом и состояла причина ее пугающего сверкания. Кстати, в начале книги свет ассоциируется с Холмсом: он подтрунивает над Уотсоном, называя его «проводником света», в то время как сам сыщик считает себя его источником.
У Холмса волчьи повадки, а у собаки — повадки сыщика: это показывает, как важны смещения идентификации, возникающие в описанной сцене, и насколько существенное место в сознании Конан Дойла занимает мысль об убийстве Холмса, ведь она даже просачивается в развязку повести.
Впрочем, чтобы в этом убедиться, достаточно обратить внимание на сходство в написании имени Баскервилей (Baskerville) и названия знаменитой улицы, где живет Холмс, — Бэйкер-стрит (Baker Street). Сходство подчеркивается симметрией двух концовок со значением топонимов: — ville (город) и — street (улица), как будто Конан Дойл подсознательно с самого начала книги хочет представить Холмса этакой собакой Бэйкер-стрит.
Разумеется, мы отметили эти точки сходства вовсе не для того, чтобы обвинить Холмса в убийстве, — просто обратили внимание на глубокую неоднозначность отношения писателя к своему герою. Эта неоднозначность влияет на сюжет: попытки символического убийства, направленные на сыщика, накладывают отпечаток на восприятие другого убийства — которое как раз удалось — и о котором, собственно, рассказывается в повести.
Получается, что Конан Дойл, жертва комплекса Холмса, оказывается дважды обойден собственными героями. У ненависти, которую он питает к своему персонажу, на самом деле двойные последствия. Во-первых, ее результат в том, что внимание писателя фокусируется на собаке, хотя, как мы видели, обвинение животного в убийстве — как минимум сомнительно. Эта фиксация внимания связана с тем, что в сознании автора ненавистный сыщик подменяется собакой.
Между тем запас энергии Холмса растрачивается по ходу книги на борьбу с автором, и в результате полную свободу действий получает одно недоброе создание, которое использует повествование «Собаки Баскервилей» в собственных интересах и без зазрения совести наносит удар, добиваясь своей цели.
Конан Дойл, увлеченный соперничеством с Холмсом, бессознательно ущемлял своего героя, не осознавая, что у того уже просто не хватает сил, чтобы провести полноценное расследование и воспротивиться смертоносным планам другого персонажа. Автора так терзала ненависть к сыщику, что он не заметил второй истории о ненависти, которую, не афишируя этого читателям, рассказывает повесть, и развязал руки для преступных действий одному голему, который ведет себя намного скромнее детектива, но оказывается куда страшней.