Вопрос о степени реальности литературных персонажей, и в частности Шерлока Холмса, в рассуждениях о «Собаке Баскервилей» встает особенно остро из-за исторических обстоятельств появления этой книги, написанной в особый для автора момент жизни.
Конан Дойл умерщвляет своего сыщика (к причинам этого поступка мы еще вернемся), но под давлением публики вынужден, против собственной воли, его оживить. В результате этого воскресения и появляется «Собака Баскервилей». Зная это, можно себе представить, что книга действительно располагается на перекрестке реальности и вымысла, — вот почему обстоятельства ее создания важно держать в голове, чтобы разобраться в происходящих там событиях и найти преступника.
Как ни странно, никто не пытался, насколько мне известно, установить связь между умерщвлением Шерлока Холмса, его возвращением к жизни и делом собаки Баскервилей, хотя эти события и совпадают по времени. А ведь факты указывают на то, что повесть не просто несет на себе отпечаток этих обстоятельств, но, более того, их изучение абсолютно принципиально, если мы не довольствуемся официальной версией, а хотим установить правду.
Гибель сыщика описана в рассказе «Последнее дело Холмса». Реализовать этот замысел было так сложно, что Конан Дойл обдумывает его несколько лет и, совершая путешествие в Швейцарию в обществе своей заболевшей супруги, пользуется случаем, чтобы выбрать точное место гибели Холмса. Кроме того, нужно было подыскать сыщику достойного противника, противостояние с которым могло бы убедительно объяснить смерть Холмса.
Уже в самом начале «Последнего дела Холмса» Уотсон дает понять, что развязка будет трагической:
С тяжелым сердцем я приступаю к последним строкам этих записей, повествующих о необыкновенных талантах друга моего, мистера Шерлока Холмса. Признаться, я хотел умолчать о событии, оставившем такую пустоту в моей жизни, что я ничем не мог ее заполнить, хотя с тех пор прошло уже два года. Но меня вынудили взяться за перо последние письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает память своего покойного брата. Я счел своим долгом изложить перед публикой все события так, как они происходили в действительности[26].
Уотсон рассказывает, как однажды весенним вечером 1891 года Холмс вошел в его врачебный кабинет и, закрыв ставни, рассказал, что ему угрожает смертью преступник, опутавший своими сетями весь Лондон, — профессор Мориарти:
— Он — Наполеон преступного мира, Уотсон. Он — организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы.
Холмс несколько раз становился на пути у Мориарти, разрушая его планы. Профессор явился к детективу домой и посоветовал не вмешиваться в его дела, иначе Холмсу грозит смерть:
— Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых — заявляю вам, что этого никогда не будет. Вы надеетесь победить меня — заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас хватит умения погубить меня, то, уверяю вас, вы и сами погибните вместе со мной.
— Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер Мориарти, что я хочу ответить вам тем же и потому скажу, что во имя общественного блага я с радостью согласился бы на второе, будь я уверен в первом.
— Первого обещать не могу, зато охотно обещаю второе, — отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.
Такой была первая и предпоследняя встреча Холмса и Мориарти. Этот таинственный персонаж раньше не упоминался в рассказах о Шерлоке Холмсе, и мы знаем о нем не так много — только то, что он стоит во главе огромной структуры и чуть ли не управляет всей страной; в дальнейших приключениях Холмса, после его воскрешения, Мориарти не появляется.
Очевидно, автору было совершенно необходимо его создать — ведь ясно, что только сверходаренная личность могла загнать Холмса в тупик и оказаться виновником его гибели. В определенном смысле Мориарти — это анти-Холмс или даже двойник детектива, он словно зеркало, в котором Холмс отражается.
Но была и другая причина для создания Мориарти, не лежащая на поверхности. Расставание с Холмсом явно далось Конан Дойлу очень непросто и, чтобы победить внутреннее сопротивление, писателю приходится сконструировать абстрактный образ убийцы, на грани фантастики. Как тут не вспомнить о чудовищной собаке с Дартмурских болот?
Поддавшись угрозам Мориарти, Холмс решает уехать в Европу и предлагает Уотсону сопровождать его. С большим трудом друзья уходят из-под носа преследующего их профессора и его людей, которые в охоте за Холмсом заходят так далеко, что даже нанимают специальный поезд. Тем не менее друзьям удается попасть в Швейцарию, где в деревушке Мейринген они останавливаются в гостинице и затем отправляются посмотреть на Рейхенбахский водопад:
Это — поистине страшное место. Вздувшийся от тающих снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается, превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей вверх, — все это доводит человека до головокружения и оглушает его своим несмолкаемым ревом.
Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода, разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса.
Зрелище, хоть и отдаленно, напоминает болотный пейзаж, который служит декорацией в «Собаке Баскервилей»: в Дартмуре тоже персонажи то и дело рискуют угодить в пучину, края которой лишь угадываются; в ней в конце концов сгинет главный подозреваемый.
Холмс с доктором любуются бездной, когда к ним подбегает мальчик с запиской. Ее послал хозяин гостиницы, он просит доктора Уотсона оказать помощь одной приезжей даме. Уотсон возвращается в гостиницу, а Холмс остается один у водопада:
Мой друг намеревался еще немного побыть у водопада, а затем потихоньку отправиться через холмы в Розенлау, где вечером я должен был к нему присоединиться. Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь к скале, и, скрестив руки, смотрел вниз, на дно стремнины. Я не знал тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга.
Вернувшись в гостиницу, Уотсон видит, что там никто его не ждет, и понимает, что его обвели вокруг пальца. Он бегом возвращается к водопаду, но Холмс исчез. На краю пропасти остались только альпеншток и письмо, адресованное доктору, где сыщик признается, что догадался о ловушке, подстроенной Мориарти, но решил ответить на его вызов. Он дает понять, что этот бой будет последним для обоих противников («Мне приятно думать, что я могу избавить общество от дальнейших неудобств, связанных с его существованием, но боюсь, что это будет достигнуто ценой, которая огорчит моих друзей, и особенно Вас, дорогой Уотсон»). Итак, всё говорит о том, что двое врагов вступили в схватку и, сцепившись, рухнули в водопад.
Так гибнет Шерлок Холмс — при драматических, но в то же время странных обстоятельствах, поскольку тело детектива так и не нашли. Поневоле задаешься вопросом, а не оставил ли Конан Дойл, пусть и неосознанно, эту лазейку, чтобы в один прекрасный день оживить своего героя и отправить его навстречу новым приключениям.
Сегодня трудно представить себе, какую бурную реакцию вызвала в Англии, да и за границей тоже, смерть Шерлока Холмса — это событие стало в истории литературы символом того, каким могуществом обладают вымышленные миры и насколько сложно отграничить их от мира реальности.
О кончине детектива стало известно еще до публикации «Последнего дела Холмса» в декабре 1893 года. Уже в ноябре некоторые газеты аннексировали эту новость и вызвали у почитателей сыщика по всей планете сильную тревогу, которая смягчалась только надеждой, что писатель не решится на такой непоправимый шаг.
Когда об этом событии было объявлено во всеуслышание и выяснилось, что Конан Дойл выполнил свои обещания, рассерженные читатели завалили редакции газет письмами протеста, а журнал «Стренд», который публиковал рассказы Конан Дойла, оказался буквально наводнен посланиями от разгневанных поклонников[27]. Некоторые, в надежде повлиять на Конан Дойла, писали членам парламента или прямо принцу Уэльскому[28].
Сам Конан Дойл тоже получал письма с угрозами от негодующих читателей и испытывал давление даже со стороны близких, начиная с собственной матери, которая умоляла его не убивать Холмса, — она уже давно боялась, что это произойдет, и даже подыскивала сыну сюжеты для рассказов, чтобы продлить сыщику жизнь.
Сообщение о смерти Шерлока Холмса вызвало массовую истерию. Некоторые читатели, не в силах справиться с отчаянием, ударялись в слезы прямо на улице. Рассказывают еще, что многие молодые люди, особенно в лондонском Сити, надевали черные повязки в знак траура.
Явно происходило нечто более серьезное, чем понятное огорчение публики оттого, что впредь она не сможет получать новые порции приключений известного сыщика, — реакция читателей во многом сродни коллективному помешательству. Как объяснить, что смерть вымышленного персонажа могла привести к таким последствиям? Остается предположить, что персонаж этот не является чистым порождением фантазии.
Психоанализ, конечно, делает попытки истолковать подобный массовый траур — например, через понятие отождествления. Признаться в собственном отождествлении с литературным персонажем — значит констатировать, что на бессознательном уровне мы, надолго или не очень, становимся этим персонажем. В итоге, литературный герой оказывается идеализированным образом нас самих, показывая, какими мы бы хотели быть или какими нас хотели бы видеть другие.
Таким образом, реакция читателей на гибель Шерлока Холмса (при всем понимании разницы масштабов) не может не напоминать описанные Фрейдом процессы, происходящие в толпах фанатиков; похожие симптомы мы обнаруживаем и в среде поклонников модных актеров или певцов. Конечно, в случае с Холмсом не было сплоченной толпы, но участников литературного культа характеризуют сходные психологические черты, а именно слияние-отождествление с выбранной моделью.
Такое коллективное самоотождествление имеет место и в фанатичной толпе. В результате размываются границы «я» — они делаются проницаемыми для других, — и оно освобождается от запретов «сверх-я». Субъект, погруженный в это состояние, близкое к измененному состоянию сознания, способен на действия, которые он бы себе в другое время не позволил, поскольку они идут вразрез с его рациональными установками.
Однако нам нужно пойти дальше простой констатации феномена самоотождествления читателей с персонажами. В этом случае все происходит так, будто некоторые читатели предпочли поселиться в мире вымысла и уже не могут оттуда вырваться, не испытывая невыносимой боли.
Для ряда читателей рассказов о Шерлоке Холмсе мир, где он живет в компании доктора Уотсона, не является стопроцентно вымышленным, а обладает реальностью. Естественно, в большинстве случаев эта убежденность — бессознательная, и ее жертвы отлично знают, что Шерлока Холмса никогда не было на свете, и, не задумываясь, в таком духе и ответят на вопрос о реальности сыщика. Но дело обстоит иначе на бессознательном уровне, где гнездится целое множество бредовых верований и где некоторые вымышленные персонажи так укрепились, что там они на самом деле обретают реальность.
Так получает подтверждение выдвинутая выше гипотеза, согласно которой между миром вымысла и миром «реального» имеется промежуточный мир, причем у каждого он свой, и, в зависимости от человека, он более или менее нагружен — он исполняет функцию мостика между иллюзией и реальностью. Этот мир не является ни полностью воображаемым, ни абсолютно реальным: в нем сталкиваются и перемешиваются обитатели обеих вселенных.
Этот промежуточный мир, который каждый выстраивает для себя, читая книги, может, конечно, довести сознание до патологии, если субъект уже неспособен провести границу между иллюзией и реальностью. Но он оказывает также и благотворное воздействие, предлагая субъекту возможность преобразиться «малой кровью», — путем отождествления, что позволит ему улучшить представление о себе.
В промежуточном мире нет таких строгих законов, как в мире фантазий, подчиненном шаблонному, повторяющемуся сценарию, где условия поменять нельзя. В промежуточном пространстве субъект не обязательно занимает заранее назначенное ему место, в том смысле, что нет необходимости выбирать, кем он будет, Холмсом или Мориарти. Его положение в этом мире часто неопределенно и переменчиво, а отношения с литературными персонажами могут оставаться двойственными. Но он, бесспорно, живет в этом мире и ощущает психологическое воздействие событий, которые там происходят.
Вот и получается, что для многих почитателей Шерлока Холмса его смерть не просто означает прекращение удовольствия от чтения. Она становится грубым вторжением в их промежуточный мир, то есть в пространство обитания их внутренней сущности, которое является неотъемлемой частью их самих. И они испытывают настоящие страдания, которые, по-видимому, тем сильнее, чем больше их мир имеет общих территорий с другими читателями, что, как и в случае фанатичной толпы, придает им уверенности в себе.
Это промежуточное пространство, по определению, является местом перехода. Оно позволяет обитателям «реального» мира, за невозможностью попасть в мир самого произведения, пробраться в некую вселенную, которая его продолжает. Читатели создают ее сами и могут там встретиться с персонажами из текста. Именно это и происходит в описанной ситуации, когда читатели Конан Дойла, распрощавшись с реальностью, поселились в ином мире, откуда почувствовали себя изгнанными после гибели детектива.
Но не исключено, что движение происходит и во встречном направлении и этот же мостик мог когда-то послужить и вымышленным персонажам, чтобы покинуть вселенную, где они обычно были заключены, и попасть в наш мир.