Итак, за текстом «Собаки Баскервилей» стоит двойная тайна. Первая тайна касается личности настоящего убийцы, вторая связана с обстоятельствами создания повести и причинами, по которым Конан Дойл оставил в ней столько нестыковок, вплоть до того, что иногда кажется, будто автор теряет интерес к собственному сюжету. И мне представляется, что, если мы хотим подобраться к разгадке первой из двух тайн, начинать следует со второй.
Я думаю, вряд ли возможно разгадать то, что творится в глубинах повести и при этом ускользнуло от внимания критиков, иногда чересчур полагающихся на разум, пока мы не разберемся в напряженных отношениях, которые сложились у автора с его персонажами. Прежде всего, речь идет о главном из них — Шерлоке Холмсе. На этих отношениях лежит отпечаток абсурда, и это так сильно повлияло на всю интригу повести, что, кажется, текст местами непонятен самому автору: иногда он будто теряет контроль над происходящим и созданные им герои действуют, как им самим вздумается.
Действительно, опасно недооценивать связи между автором и его персонажами, ведь иногда эти связи становятся столь крепкими, что поневоле задумаешься, не наделены ли персонажи, подобно нам самим, некой формой реального существования. Так вот, это рассуждение о возможности внелитературного существования литературных персонажей особенно актуально в приложении к Шерлоку Холмсу, который, в силу своей грандиозной известности, может служить образчиком того, как сложно иногда отделить реальных людей от выдуманных героев. Порой эта нераздельность образов приводит даже к трагедиям.
Сама мысль о том, что трудно провести границу между реальными личностями и воображаемыми персонажами, — очень древняя. Тома Павель в книге «Вселенная вымысла»[22] прослеживает историю философских школ, которые, начиная с Античности, рассуждали о различиях, отделяющих мир реальности от мира вымышленного, и о возможности перехода из одного в другой.
Комментируя отрывок из «Записок Пиквикского клуба», Павель замечает, что, хотя читатель точно знает, что никакого мистера Пиквика не существует, тем не менее, когда мы знакомимся с посвященными ему текстами, нас охватывает всепобеждающее чувство реальности происходящего:
Раздираемый двумя противоречивыми ощущениями, читатель <…> хорошо знает, что, в отличие от Солнца, реальность которого, конечно, никому не пришло бы в голову подвергать сомнению, мистер Пиквик, а с ним и большинство персонажей и ситуаций, описанных в романе Диккенса, не существуют и никогда не существовали нигде, кроме страниц этой книги. Тем не менее хотя все признают вымышленность мистера Пиквика, но в то же время события из романа Диккенса для читателя наделены определенной особой реальностью, которая позволяет ему воспринимать приключения и мысли персонажей как свои собственные, часто не делая никаких различий[23].
С этим чувством реальности, которое во многих отношениях тревожит нас своей странностью, сталкивается любой, кто пытается определить действительный статус литературных персонажей. Ведь именно в этом статусе и есть суть проблемы. Персонажи не обитают в нашем мире, но, бесспорно, занимают в нем определенную нишу, охарактеризовать которую не так уж просто.
Примечательно, что в работе Павеля, где он, собственно, и перечисляет различные теоретически возможные взгляды на эту проблему, Шерлоку Холмсу отведен особый статус: его приводят в качестве примера сразу несколько авторов, которые задаются вопросом о реальности вымышленных персонажей. Так, Крипке пишет, что Шерлока Холмса не существует, но замечает, что «при другом положении вещей он вполне мог бы существовать». Хаувелл менее оптимистичен: он говорит, что, поскольку Шерлок Холмс изображает круг квадратным, его вселенная не принадлежит к числу возможных. А Павель постулирует, что «наверняка где-то существует мир, в котором Шерлок Холмс, ведущий себя в точности так же, как персонаж Конан Дойла, втайне восхищался бы женским полом».
Дело в том, что, хотя другие персонажи тоже могли бы выполнить эту символическую функцию — например, имена Гамлета или Анны Карениной встречаются в работе Павеля многократно, — известность Шерлока Холмса такова, что он просто неизбежно оказывается наделен некоторой реальностью, а это приводит к стиранию границ. Его реальность сама дала о себе знать и вызвала, как мы увидим, коллективную травму, когда Конан Дойл попытался уничтожить своего персонажа, не учитывая того, что немало читателей воспринимали этого героя не просто как вымысел и его устранение, таким образом, оказалось сродни убийству.
Существуют два противоположных взгляда на то, как устроена граница между миром реальности и миром вымысла. Эти позиции отличаются множеством промежуточных деталей.
Приверженцев одной из этих полярных точек зрения Тома Павель называет «сегрегационистами»: «Некоторые теоретики воспринимают эти отношения в таком ключе, который я буду называть сегрегационизмом: они рассматривают содержимое художественных текстов исключительно как плод воображения, не имеющий никакого отношения к истине».
Сторонники такой точки зрения считают, что между двумя мирами имеется непреодолимая граница, и это ограничивает права литературных персонажей. Для убежденных сегрегационистов высказывания, касающиеся литературных героев, — лишь слова, они не могут быть достоверными, поскольку субъекты, которые ими характеризуются, не существуют.
Павель показывает, как сегрегационизм развивался в XX веке и постепенно смягчался, хотя, по сути, он так и остается нетерпимым к существам, порожденным воображением. По словам таких классиков сегрегационизма, как, например, Бертран Рассел: «Поскольку вне мира реальности нет универсума дискурса, существованием <…> могут быть наделены только создания, живущие в реальной Вселенной». Но Рассел не ограничивается тем, что отказывает им в праве на существование: он не признает также, что могут быть истинными какие бы то ни было утверждения, которые касаются персонажей.
Некоторые сегрегационисты мыслят шире и рассматривают каждую конкретную речевую ситуацию, а не отрицают достоверности всех высказываний, характеризующих вымышленных персонажей. Так, фраза вроде «Король Франции мудр» будет либо сочтена бессмыслицей, либо рассмотрена в градациях истинного и ложного, в зависимости от обстоятельств, в которых она произнесена, и в первую очередь от политического режима, который в данный момент действует в стране. Но сегрегационисты действуют намного более осторожно, когда выносят суждение об истинности высказываний, касающихся персонажей с территории литературы, — а с Шерлоком Холмсом дело обстоит именно так.
Соглашаясь все же учитывать тот факт, что при оценке истинности высказывания необходимо иметь в виду условия, в которых оно сформулировано, сегрегационисты открывают ворота, куда и устремляются другие теоретики, определяющие достоверность не столь жестко и благожелательнее настроенные к альтернативным мирам и населяющим их созданиям.
И действительно, есть исследователи, не так рьяно настаивающие на изоляции вымышленных миров, — Павель называет их «интеграционистами»: «Их противников отличает бо́льшая терпимость, можно даже сказать, интеграционизм: они считают, что не существует онтологических различий между художественной литературой и нехудожественными описаниями нашей Вселенной».
Итак, интеграционисты, которые тоже представляют собой группу, составленную из исследователей с различными взглядами, готовы признать за литературными персонажами некоторую степень реальности («По их мнению, утверждать, что существует мистер Пиквик, ничуть не глупее, чем постулировать существование Солнца или государства Англии в 1827 году») и считают возможным судить об истинности относящихся к ним высказываний, не объявляя их бессмыслицей.
Итак, они приписывают художественным произведениям такой же статус, как и текстам, где нет вымысла, и не считают, что последние обладают большей достоверностью. Они считают, что любые высказывания подчиняются единым правилам, и тем самым как бы отменяют границы между художественной литературой и другими речевыми жанрами.
Самого же Павеля, по-видимому, можно отнести к исследователям с наиболее толерантными взглядами — ведь он замечает, подхватывая, между прочим, идею Джона Серля, что функциональный характер текста может меняться в зависимости от обстоятельств и что «многие тексты прочитываются то как серьезные, то как фантастические», с учетом контекста, в котором читатель с ними познакомился. Вымысел, фантастика, художественная литература — это, по сути, одна из форм языковой игры.
То же касается и устных выступлений: Павель приводит в качестве примера сцену из спектакля, где актер, изображая священника, делает благословляющий жест в сторону публики. Такое благословение в большинстве контекстов не будет признано настоящим, однако оно может быть наделено смыслом в условиях диктаторского режима, при котором религия запрещена, а зрители, сохранившие веру, воспримут жест актера как настоящее благословение, придав, таким образом, театральной сценке значение реальности.
Сторонникам интеграции вымышленных персонажей, хотя бы и частичной, представляется бессмысленным множить границы между мирами и отрицать реальность литературных созданий. В обществе, которое проявляет терпимость к различным меньшинствам, желательно как раз признать их легитимность, согласиться, что они являются частью нашего мира, — это, конечно, накладывает на персонажей определенные обязательства, приравнивая их к остальным его обитателям, но также дает им и права.
Устойчивую позицию по отношению к этим дискуссиям, уводящим порой в философские и лингвистические дебри, выработать непросто: иногда кажется, что такие сложные понятия, как «реальность» или «истинность», разные авторы вообще трактуют совершенно по-разному.
Но все же, по моему мнению, есть два веских аргумента в пользу интеграционистов и их терпимости к вымышленным персонажам. Первый из агрументов — лингвистического толка. Он состоит в том, что сам язык не позволяет отмежевать реальных существ от вымышленных персонажей; следовательно, их объединение неизбежно, хотим мы этого или нет.
Причина кроется в насыщенности языка так называемыми «смешанными утверждениями»[24]. Это высказывания, которые кочуют из одного мира в другой и могут характеризовать как вымысел, так и реальность. Они позволяют вымышленным созданиям проникать в наш мир — например, в предложении «Фрейд анализирует Градиву», — или, наоборот, впускают реальных персонажей и реальные объекты в мир литературы, как во фразе «Шерлок Холмс идет по Бейкер-стрит».
Иными словами, некоторые создания рождаются, проводят всю жизнь и умирают в одном из этих миров, но существуют также и многочисленные иммигранты[25]: кто-то наносит короткий визит, а кто-то устраивается надолго. И как ни прочны границы, как их ни укрепляй, невозможно запретить эти перемещения между мирами, которые происходят, заметим, в обоих направлениях.
А исключить такие «смешанные утверждения», как выясняется, почти невозможно; их полно даже в текстах сегрегационистов, которые намеренно стараются избежать подобного. Например, «Шерлок Холмс не принадлежит к нашему миру» — это уже смешанное утверждение, потому что в нем на мгновение соприкасаются две вселенные: встречаются реальность и вымышленный персонаж.
В итоге, поскольку мы говорим о реальном и вымышленном одинаковым способом и неизбежно объединяем эти категории — в конце концов они становятся равноправными, — сам язык непрерывно выступает фактором смешивания миров. Установить, как мечтается сегрегационистам, четкие различия между этими вселенными, можно, лишь вообразив себе существо или ситуацию, о которых никогда не возникает нужды упоминать.
Второй аргумент в поддержку интеграционистов — из области психологии. Суть в том, что вымышленные персонажи, может, и не наделены материальной реальностью, но, бесспорно, обладают реальностью психологической, а она, хотим мы того или нет, уже дает им право на существование.
Наше отношение к литературным персонажам — во всяком случае, к тем, что обладают для нас привлекательностью, — строится на эффекте отрицания. На уровне сознания мы вполне отдаем себе отчет в том, что этих персонажей «не существует», по крайней мере, они не существуют таким же образом, как обитатели реального мира. Но все происходит совсем иначе на уровне бессознательного, которое не интересуется онтологическими различиями между мирами, зато учитывает воздействие литературных героев на нашу психику.
Любой психоаналитик знает, как сильно вымышленный персонаж и вероятная идентификация с ним могут повлиять на жизнь человека и даже подчинить себе эту жизнь, что иногда приводит к трагедиям. Эту мою ремарку следует читать, прежде всего, как напоминание о том, что для других людей мы все, особенно если у нас с ними сложились отношения, которые в психоанализе называют переносом, — вымышленные персонажи. «Реальные» люди воспринимаются нами через призму некоего «романа», в котором им отведены роли спасителей или чудовищ.
Кстати, многие из нас испытали на себе глубокое воздействие литературных героев, иногда такое сильное, что теряли способность отличать реальность от вымысла. Это явление, убедительные иллюстрации к которому можно найти в «Дон Кихоте» или «Госпоже Бовари» — кстати, предлагаю называть его «боваризмом», — показывает, что подсознание игнорирует эфемерность литературных персонажей, наделяя их такой же реальностью, как и обитателей нашего мира, а иногда и большей.
Неразумно считать, как того хочется сегрегационистам, что литературные персонажи не обладают реальностью. Ведь это значит — сбрасывать со счетов собственную психику, которая располагается на пересечении разных миров и могла бы, наверное, определяться как место встречи реальности и вымысла.
Нетрудно догадаться, что автор этих строк, без сомнения, попадает в лагерь интеграционистов, а внутри него — в группу самых терпимых и лояльных по отношению к той оригинальной форме существования, которую воплощают собой литературные герои.
Моя толерантность к вымышленным созданиям объясняется двумя основными причинами. Первая из них — уверенность в том, что граница между реальностью и вымыслом легко преодолима. И потому абсолютно бесполезно пытаться охранять границы между мирами: их все равно то и дело переходят, причем в обоих направлениях. И не только нам самим иногда приходится проводить короткое или длительное время в вымышленном мире — как мы покажем дальше, но и его обитатели тоже иногда гостят у нас.
Вторая причина — и эту позицию не разделят со мной, пожалуй, даже самые терпимые из интеграционистов, — мое глубокое убеждение в том, что литературные персонажи обладают определенной самостоятельностью. Они проявляют ее и в том мире, где живут, и в перемещениях между своим миром и нашим. Иначе говоря, мы не можем всецело управлять их действиями, причем у автора тут не больше полномочий, чем у читателей.
Мне кажется, что, если мы не возьмем на вооружение эту двойную гипотезу — о проницаемости границ и о самостоятельности литературных персонажей, — то нет никакой надежды разобраться в деле собаки Баскервилей лучше, чем это сделал Шерлок Холмс.