Дальше туннель перестал быть просто выработкой в породе. Он стал внутренностью. Стены, которые ещё несколько сотен метров назад были неровным бетоном и сланцем, теперь представляли собой сплав камня, металлических включений и того самого биолюминесцентного вещества, что пульсировало в такт ударам моего второго, чужого сердца. Поверхность напоминала застывшие волны лавы, испещрённые прожилками тусклого фиолетового света. Воздух был густым, тяжёлым, им было трудно дышать, будто легкие пытались вдохнуть не кислород, а тягучий, насыщенный сигналами сироп.

Я шёл первым, и каждый шаг отдавался эхом не в ушах, а где-то в глубине черепа. Моё восприятие раздвоилось: обычное зрение показывало мрак, прорезаемый лучами наших фонарей, а внутреннее, сетевое, рисовало поверх реальности её энергетический каркас. Я видел, как потоки данных, холодные и упорядоченные, струились по фиолетовым жилам в стенах, сходились в узлы, расходились дальше, вглубь. Видел тёплые, трепетные пятна жизни своих спутников — они выделялись на этом фоне как искры на чёрном бархате, красивые своей нестабильностью. И видел другие пятна — чужие, нечеловеческие, некоторые почти сливавшиеся с фоном, будто сама среда порождала их для какой-то конкретной, утилитарной задачи.

— Эй, Кедр, — голос Гвоздя, хриплый от напряжения, выдернул меня из транса. — Ты опять в своём кино? Справа шевельнулось.

Я перевёл взгляд. В сетевом зрении из ниши в стене выползало размытое, многослойное пятно с низкой температурой. Обычный свет фонаря выхватил лишь странную тень.

— Не шевелиться, — скомандовал я тихо. — Это не мутант. Это… ловушка. Часть системы. «Чистильщик».

Существо, если это можно было так назвать, напоминало сплющенный, полупрозрачный мешок из той же светящейся слизи, что составляла сеть. Оно медленно ползло по стене, оставляя за собой влажный, мерцающий след. Его «тело» было усеяно крошечными, похожими на реснички отростками, которые трепетали, сканируя пространство.

— Что делает? — прошептала Вольская, прижимаясь к противоположной стене.

— Собирает помехи, — ответил я, считывая намерение, как текст. — Органический мусор. Остатки прежней жизни. Всё, что не соответствует чистоте схемы. Он это растворяет и встраивает в сеть. Становится частью пола, стены. Перерабатывает.

Чистильщик прополз в метре от сапога Каревой, замедлился, его реснички затрепетали чаще. Он «увидел» нас. Увидел не как добычу, а как несоответствие. Аномалию в его безупречно отлаженном мире. Он замер, и от его центра отделился тонкий, жгутообразный отросток, потянувшийся к её ноге.

Гвоздь без лишних слов приподнял «Вепрь».

— Не стреляй! — резко остановил его я. — Кинетический удар он воспримет как мощную помеху. Вызовет волну сигнала тревоги. Нас обнаружит вся окрестная… фауна.

— А что делать? Дать ему Кареву на переработку?

— Молчи, — сказала Карева. Она не отпрянула. Вместо этого она медленно, очень медленно, опустила свою руку, держащую небольшой мультитул. Она коснулась металлической частью инструмента пола рядом с собой и резко, но беззвучно, провела им по камню.

Раздался тихий, высокий скрежет. Звук, лишённый смысла в мире сети. Абстрактный, хаотичный шум.

Чистильщик дёрнулся. Его жгут отпрянул. Вся его масса заколебалась, свет в нём померк, затем вспыхнул беспорядочно. Существо развернулось и поползло прочь, к источнику неприятного, неклассифицируемого звука, оставив нас в покое. Оно ушло «чистить» скрежет.

— Блестяще, — выдохнул я. — Он не понимает бессмысленного шума. Для него это как для нас звук лопающегося пузыря — есть, но неважно что.

— Значит, наша тактика — быть максимально бессмысленными и непредсказуемыми? — Гвоздь усмехнулся. — Для меня это не новость.

Мы двинулись дальше, и туннель начал меняться. Он стал шире, потолок ушёл ввысь, пропадая в темноте. Стены теперь были покрыты не просто сетью, а сложными, выращенными структурами, напоминавшими то ли коралловые рифы, то ли фантастические интегральные схемы размером с дом. От них исходило равномерное, не мерцающее свечение, освещавшее пространство мягким, зловещим светом. Воздух звенел. Не гудел, а именно звенел, как натянутая струна. Это была частота фонового сигнала сети здесь, в её глубоких слоях.

И тут я их увидел. В сетевом зрении. Не отдельные пятна, а целые потоки, реки холодного света, текшие параллельно нашему пути в отдалении. Солдаты Громова. Он вёл свою группу по другому тоннелю, но цель была та же. Я чувствовал его присутствие — сгусток решимости, амбиций и ледяного расчёта. Он не просто шёл. Он пробивался, используя аппаратуру, которую я раньше не чувствовал. От его группы исходили резкие, рубленые импульсы — попытки глушить сигналы сети, подавлять их, прокладывая коридор силой. Он не пытался договориться. Он пытался подчинить. И сеть отвечала. Вокруг его группы в моём восприятии клубились сгустки агрессии — мобилизованные ею защитные механизмы. Шла своя, невидимая нам война.

— Громов рядом, — сообщил я. — В параллельной ветке. Идет тяжёлым ходом. Он раздражает систему, как заноза. Всё, что может двигаться и кусаться, сейчас ползёт на него.

— Отлично, — сказал Гвоздь. — Пусть отвлекает на себя огонь. Нам же тише да спокойнее.

— Не совсем, — возразила Вольская, остановившись и указывая фонарём вперёд. — Смотрите.

Туннель впереди заканчивался. Вернее, он выходил на край. Мы стояли на узком каменном карнизе, а перед нами открывалась гигантская подземная полость. Это был не грот. Это был зал. Сотворённый не природой и не человеком. Сетью.

Пространство уходило вниз и в стороны на сотни метров. И оно было заполнено… механизмами. Но механизмами живыми, органическими. Гигантские, похожие на поршни структуры из скреплённой минералами плоти медленно ходили вверх-вниз. Маятники из светящихся жил качались в такт незримому метроному. Между ними были натянуты, словно струны, тонкие нити, по которым пробегали сгустки энергии. В центре всего этого, подобно алтарю, возвышалось образование, напоминавшее кристаллический цветок или сложнейший часовой механизм. Он вращался, и с каждым оборотом свет в зале пульсировал, а тот самый звон в воздухе менял тональность.

— Господи, — прошептала Карева. — Это же… вычислительный комплекс. Биологический компьютер. Он что-то считает. Моделирует.

— Или вспоминает, — сказал я, и странное слово сорвалось с языка само. Но оно было точным. Это не было памятью в человеческом смысле. Это была запись состояний, конфигураций материи и энергии. Сеть хранила «снимки» реальности и, вращая этот кристалл, проигрывала их, ища оптимальные комбинации. Искала путь к «исцелению».

Наш карниз был частью целой системы таких же выступов, опоясывающих зал по периметру. На противоположной стороне, метров за триста, я увидел движение. Вспышки света. Стрельбу. Громов со своими людьми вышел в этот же зал с другой стороны. Они уже вступили в контакт с «механизмами». Я увидел, как один из биологических поршней, движимый неведомой силой, резко опустился, едва не раздавив двух солдат. Как «струны» света, словно щупальца, потянулись к ним, пытаясь обвить. Громов отстреливался, его люди использовали гранаты. Взрывы сотрясали зал, и сеть реагировала волной боли и ярости, которая докатилась до меня как физический удар.

— Надо спускаться, — сказал я. — Через этот зал. Внизу, под тем кристаллом, есть проход. Он ведёт дальше, вниз. К источнику гула.

— Через этот ад? — Гвоздь оценивающе посмотрел вниз. Высота была приличной, падение — смертельным. А между карнизами и полом кишели те самые «механизмы».

— Другого пути нет. И если Громов прорвётся первым, он может сделать что-то необратимое. Он хочет не понять, а захватить контроль. Его методы… они могут разорвать эту систему, как дурацкую игрушку. А последствия…

— Ладно, ладно, не рисуй, — буркнул Гвоздь. — Как спускаться? Летать не умеем.

Я осмотрел стену под нами. В сетевом зрении она была пронизана несущими конструкциями — мощными, тёмными линиями силы, удерживающими всю эту архитектуру. Они были похожи на стальные балки в бетоне, только органические. И по ним, как лианы, вились другие, более тонкие тяжи, по которым, словно кровяные тельца, двигались сгустки энергии.

— По опорам, — сказал я. — Там, где идут основные силовые линии. Они прочные. Но нужно быть осторожным. Не касаться светящихся транспортных каналов. Они… активны.

Мы начали спуск. Это было похоже на скалолазание по ребрам гигантского скелета инопланетного существа. Опора под ногами и руками была твёрдой, но тёплой, почти живой. От неё исходила лёгкая вибрация. Временами мимо нас, на расстоянии вытянутой руки, проплывали по своим каналам сгустки фиолетового света, и от них веяло холодом абсолютного, безличного порядка. Один такой сгусток, проплывая рядом с Каревой, вдруг замедлился, и от него потянулся тонкий отросток к её рюкзаку, где лежали инструменты с металлическими частями. Она резко отдернулась, и отросток, не найдя контакта, безразлично втянулся обратно.

Мы были уже на середине высоты, когда ситуация в зале изменилась. Громов, видимо, поняв, что лобовой штурм ведёт к потерям, сменил тактику. Один из его солдат, укрывшись за обломком кристаллического образования, развернул что-то похожее на рамочную антенну на треноге. И включил.

Волна искажённого, грубого сигнала, не гармоничного с мелодией зала, а рвущего её, прокатилась по пространству. Это был не просто глушилка.

Это был приказ, выбитый кувалдой. Сигнал на частоте, которую сеть воспринимала как команду высшего приоритета, но искажённую до неузнаваемости.

Живые механизмы зала замерли. Поршни остановились в неестественных позициях. Маятники зависли. А затем, с скрежетом рвущейся плоти и ломающихся кристаллов, они начали поворачиваться. Разворачиваться всей своей грозной массой в сторону источника помехи. В сторону Громова.

Но сигнал был грубым и широкополосным. Он ударил и по мне. Белая, обжигающая боль пронзила череп. Я вскрикнул, потерял опору и сорвался вниз.